Старший Кирсанов и Базаров с первых страниц произведения даны в противопоставлении. Как называется приём резкого противопоставления, используемый в художественном произведении?  Вот мы и дома,   промолвил Николай Петрович, снимая картуз и встряхивая волосами.   Главное, надо теперь поужинать и отдохнуть. Поесть действительно не худо,   заметил, потягиваясь, Базаров и опустился на диван. Да, да, ужинать давайте, ужинать поскорее.   Николай Петрович без всякой видимой причины потопал ногами.   Вот кстати и Прокофьич. Вошёл человек лет шестидесяти, беловолосый, худой и смуглый, в коричневом фраке с медными пуговицами и в розовом платочке на шее. Он осклабился, подошёл к ручке к Аркадию и, поклонившись гостю, отступил к двери и положил руки за спину. Вот он, Прокофьич,   начал Николай Петрович,   приехал к нам наконец... Что? как ты его находишь? В лучшем виде-с,   проговорил старик и осклабился опять, но тотчас же нахмурил свои густые брови.   На стол накрывать прикажете?   проговорил он внушительно. Да, да, пожалуйста. Но не пройдёте ли вы сперва в вашу комнату, Евгений Васильич? Нет, благодарствуйте, незачем. Прикажите только чемоданишко мой туда стащить да вот эту одеженку,   прибавил он, снимая с себя свой балахон. Очень хорошо. Прокофьич, возьми же их шинель. (Прокофьич, как бы с недоумением, взял обеими руками базаровскую одежонку и, высоко подняв её над головою, удалился на цыпочках.) А ты, Аркадий, пойдёшь к себе на минутку? Да, надо почиститься,   отвечал Аркадий и направился было к дверям, но в это мгновение вошёл в гостиную человек среднего роста, одетый в тёмный английский сьют, модный низенький галстух и лаковые полусапожки, Павел Петрович Кирсанов. На вид ему было лет сорок пять: его коротко остриженные седые волосы отливали тёмным блеском, как новое серебро; лицо его, желчное, но без морщин, необыкновенно правильное и чистое, словно выведенное тонким и лёгким резцом, являло следы красоты замечательной; особенно хороши были светлые, чёрные, продолговатые глаза. Весь облик Аркадиева дяди, изящный и породистый, сохранил юношескую стройность и то стремление вверх, прочь от земли, которое большею частью исчезает после двадцатых годов. Павел Петрович вынул из кармана панталон свою красивую руку с длинными розовыми ногтями,   руку, казавшуюся ещё красивей от снежной белизны рукавчика, застёгнутого одиноким крупным опалом, и подал её племяннику. Совершив предварительно европейское shake hands, он три раза, по-русски, поцеловался с ним, то есть три раза прикоснулся своими душистыми усами до его щёк, и проговорил: Добро пожаловать. Николай Петрович представил его Базарову: Павел Петрович слегка наклонил свой гибкий стан и слегка улыбнулся, но руки не подал и даже положил её обратно в карман. Я уже думал, что вы не приедете сегодня,   заговорил он приятным голосом, любезно покачиваясь, подёргивая плечами и показывая прекрасные белые зубы.   Разве что на дороге случилось? Ничего не случилось,   отвечал Аркадий,   так, замешкались немного. И. С. Тургенев Отцы и дети