краткое содержание Русская литература конца ХІХ начала ХХ в. сложилась в неполные три десятилетия (1890-1910-е гг.), но пришла к удивительно ярким, самостоятельным по значению…

Краткое содержание Русская литература конца ХІХ начала ХХ в. сложилась в неполные три десятилетия (1890-1910-е гг.), но пришла к удивительно ярким, самостоятельным по значению достижени ям. В этот период Л. Н. Толстой завершил роман «Воскресение», создал драму «Живой труп» и повесть «Хаджи-Мурат». На рубе же веков вышли в свет едва ли не самые замечательные произ ведения А. П. Чехова: прозаические «Дом с мезонином», «Ионыч», «Человек в футляре», «Дама с собачкой», «Невеста», «Архие рей» и др. и пьесы «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Виш- нёвый сад». В. Г. Короленко написал повесть «Без языка» и ра ботал над автобиографической «Историей моего современника». В момент зарождения новейшей поэзии были живы многие её предтечи: А. А. Фет, Вл. С. Соловьёв, Я. П. Полонский, К. К. Слу- чевский, К. М. Фофанов. Молодое поколение авторов было кров- но связано с русской классической литературой, однако по ряду объективных причин проложило свой путь в искусстве. В результате октябрьских событий 1917 г. жизнь и культура России претерпели трагические катаклизмы. Интеллигенция в большинстве своём не приняла революцию и вольно или не- вольно уехала за границу. Изучение творчества эмигрантов на- долго оказалось под строжайшим запретом. Первую попытку принципиально осмыслить художественное новаторство рубежа веков предприняли деятели Русского зарубежья. Н. А. Оцуп, некогда соратник Н. С. Гумилёва, ввёл в 1933 г. (парижский журнал «Числа») многие понятия и термины, широко признанные в наше время. Эпоху Пушкина, Достоевского, Тол- стого (т. е. ХІХ столетие) он уподобил открытиям Данте, Петрар- ки, Боккаччо и назвал отечественным «золотым веком». После- довавшие за ним «как бы стиснутые в три десятилетия явления, занявшие, например, во Франции весь девятнадцатый и начало двадцатого века» именовал «серебряным веком» (ныне пишет- ся без кавычек, с большой буквы). Оцуп установил сходство и различие двух пластов поз культуры. Они были сближены «чувством особенной, трагической ответственности за общую судьбу». Но смелые провидения «зо- лотого века» сменились в период «всё и всех поглотившей ре- волюции» «сознательным анализом», сделавшим творчество «ближе к автору». В столь образном сопоставлении немало прозорливого, пре- жде всего влияние революционных потрясений на литературу. Оно, разумеется, было совсем не прямым, а весьма своеоб- разным. Россия начала ХХ в. пережила, как известно, три революции (1905-1907 гг., Февральскую и Октябрьскую 1917 г.) и пред- шествовавшие им войны Русско-японскую (1904-1905), Пер- бую мировую (1914-1918). В бурное и грозное время противо- борствовали три политические позиции: сторонников монархизма, защитников буржуазных реформ, идеологов пролетарской рево- люции. Возникли неоднородные программы кардинальной пере- стройки страны. Одна «сверху», средствами «самых исключи- тельных законов», приводящих «к такому социальному перево- роту, к такому перемещению всех ценностей... какого ещё не видела история» (П. А. Столыпин). Другая «снизу», путём «ожесточённой, кипучей войны классов, которая называется ре- волюцией» (В. И. Ленин). Русскому искусству всегда были чужды идеи любого насилия, как и буржуазного практицизма. Не при- нимались они и теперь. Л. Толстой в 1905 г. предчувствовал, что мир «стоит на пороге огромного преобразования». Изменению «форм общественной жизни» писатель предпослал, однако, ду- ховное самоусовершенствование личности. Стремление к творческому преображению мира. Ощуще ние всеобщей катастрофичности и мечта о возрождении челове- ка предельно обострились у младших современников Л. Толстого. Спасение усматривалось не «сверху» и тем паче не «снизу», а «изнутри» - в нравственном преображении. Но в кризисную эпоху значительно ослабела вера в возможную гармонию. Вот почему «сознательному анализу» (Н. Оцуп) заново подвергались вечные проблемы: смысла жизни и духовности людей, культуры и стихии, искусства и творчества... Классические традиции раз- вивались в новых условиях разрушительных процессов. «Высшие вопросы», по мысли И. Бунина, «о сущности бытия, о назначении человека на Земле» приобрели редкий драматизм. Писатель осознавал свою «роль в людской безграничной толпе Позже он пояснил эту точку зрения: «Мы знаем дворян Тургене ва и Толстого. Но нам нельзя судить о русском дворянстве в мас крупной се, так как и Тургенев, и Толстой изображают верхний слой редкие оазисы культуры». Утрата «оазисов» (с ними личности героя) означала необходимость «погружения» в одно образное существование той или иной общности «серединных (Л. Андреев) людей. Потому созрело желание найти некую по таённую силу противодействия их инертному состоянию. Напря жённым вниманием к обыденному течению дней и способностью уловить в его глубинах светлое начало обладали художники Се ребряного века. И. Анненский очень точно определил истоки такого поиска. «Старым мастерам», считал он, было присуще чувство «гармонии между элементарной человеческой душой и природой». А в сво ей современности выделил противоположное: «Здесь, напротив, мелькает „я", которое хотело бы стать целым миром, раство риться, разлиться в нём, „я" замученное сознанием своего бе- зысходного одиночества, неизбежного конца и бесцельного су ществования...» В столь разрежённой, холодной атмосфере Ан- ненский тем не менее усмотрел тягу к «творящему духу», добывающему «красоты мыслью и страданием». Так и было в литературе рубежа веков. Её создатели мучитель- но переживали стихию измельчения, расточения жизни. Б. Зайцева угнетала загадка земного существования: оно «в своём безмер- ном ходе не знает ни границ, ни времени, ни любви, ни даже, как казалось иногда, и вообще какого-нибудь смысла» (рассказ «Аграфена»). Близость всеобщей гибели («Господин из Сан- Франциско»), ужас и от скудного «мира бывания», и от «вселен- ной, которую мы не постигаем», донёс до читателей И. Бунин. Л. Андреев изобразил устрашающую, роковую фигуру: неумоли- мый «Некто в сером» ненадолго зажигает свечу «Жизни челове- ка» (название пьесы) и гасит её, равнодушный к страданиям и прозрениям. Самые мрачные картины просветлял, однако, «творящий дух». Тот же Андреев писал: «...для меня воображение всегда было выше сущего, и самую сильную любовь я испытал во сне...», поскольку реальная красота «моменты, далеко разбросанные в пространстве и времени». Путь к подлинному бытию лежал через самоуглубление художника. Произведения Бунина прони- заны, по его признанию, «тайным безумием» «неразрешаю- щимся чувством несказанной загадочности прелести» земного царства. А болезненно ощущавший «Погибшую силу» (название рассказа) А. Куприн открыл душевную энергию, которая возно- сила «в бесконечную высь человеческую личность». В сокровен- ных сферах индивидуального мировосприятия росла вера в не- тленные ценности жизни. Творческое преображение действительности ещё более зримо проступало в поэзии начала века. И. Анненский пришёл к верно- му наблюдению: «Границы между реальным и фантастическим для поэта не только утоньшились, но местами стали вовсе про- зрачными. Истина и желания нередко сливают для него свои цвета». В раздумьях многих талантливых художников эпохи на- ходим сходные мысли. • Прочитайте статьи И. Анненского «Бальмонт-лирик», «Три соци- альные драмы», подумайте, как в них раскрыта душа человека и своеобразие литературы начала века. А. Блок услышал в «безвременье» начала века «дикий вопль души одинокой, на миг повисшей над бесплодьями русских бо- лот». Заметил, однако, и жажду «огня для своей чуть тлеющей души». Поэт воспел «Я, в котором, преломляясь, преображается» реальность. Такой дар Блок почувствовал в стихах Ф. Сологуба, К. Баль- монта и др. А. Ф. Сологуб писал: «Искусство наших дней... стре- мится преобразить мир усилием творческой воли...» Новейшая поэзия поистине была рождена этим побуждением. Литературные искания сторонников революционного дви- жения. В начале ХХ в. возникло и совершенно иное направление литературы. Оно было связано с конкретными задачами социаль- ной борьбы. Такую позицию отстаивала группа «пролетарских поэтов». Среди них были интеллигенты (Г. Кржижановский, Л. Ра- дин, А. Богданов), рабочие и вчерашние крестьяне (Е. Нечаев,Ф. Шкулёв, Евг. Тарасов, А. Гмырёв). Внимание авторов револю Ф. Шкулепесен, пропагандистских стихов было обращено к тяже лому положению трудящихся масс, их стихийному протесту и ор ганизованному движению. Были воспеты победа «молодой ратив (Л. Радин), «пламя борьбы» (А. Богданов), разрушение «рабского здания» и вольное будущее (А. Гмырёв), подвиг «бестрепетных воинов» (Евг. Тарасов). Разоблачению «хозяев жизни», защите большевистской идеологии активно содействовали остросатири ческие басни и «манифесты» Д. Бедного. Произведения такой идейной ориентации содержали немало реальных фактов, верных наблюдений, экспрессивно передавали некоторые общественные настроения. Однако сколько-нибудь значительных художественных достижений здесь не было. Гла венствовало притяжение к политическим конфликтам, а развитие личности подменялось идеологической подготовкой к участию в классовых боях. Трудно не согласиться с самокритичным при- знанием Евг. Тарасова: «Мы не поэты мы предтечи...» Путь к искусству лежал через постижение многоплановых от- ношений людей, духовной атмосферы времени. И там, где кон- кретные явления как-то увязывались с этими проблемами, рож далось живое слово, яркий образ. Это начало было свойственно целому ряду произведений, созданных революционно настроен ными писателями: рассказам «Пески» (получил высшую оценку Л. Толстого), «Чибис», роману «Город в степи» А. Серафимовича, повестям А. Чапыгина, К. Тренёва, В. Шишкова и др. Показатель- но, однако, что интересные страницы произведений были посвя- щены острым нравственным ситуациям, далёким от пролетарской борьбы. А сама борьба отражалась весьма схематично. Дух времени неизмеримо глубже проявлялся при воплощении субъективно-авторских мироощущений. Об этом очень хорошо сказал М. Волошин: «История человечества... предстанет нам в совершенно ином и несравненно более точном виде, когда мы подойдём к ней изнутри, разберём письмена той или иной книги, которую мы называем своей душой, сознаём жизнь миллиардов людей, смутно рокотавшую в нас...» Для художников начала века преодоление всеобщего разоб- щения и дисгармонии восходило к духовному возрождению че- ловека и человечества. Направление философской мысли начала века. Русская порубежная философия тяготела к сходным идеалам. Л. Толстой незадолго до смерти сделал такую запись: «...нужно связать эту жизнь со всею бесконечною жизнью, следовать за кону, обнимающему не одну эту жизнь, но всю. Это даёт веру в будущую жизнь». В своём страстном влечении к «вечно далё кому совершенству» писатель опирался на мудрость христианства и многих восточных вероучений. Так устанавливалось сближаю щее все народы стремление к очистительной любви и способ ность прозреть высшую истину, «свет Бога» в душе. Болезненная реакция на социальную борьбу, на призывы к на- силию породила неорелигиозные искания эпохи. Проповедям классовой ненависти были противопоставлены христианские за- веты Добра, Любви, Красоты. Так проявилось стремление ряда мыслителей найти в учении Христа путь к спасению современно- го им человечества, трагически разобщённого и отчуждённого от вечных духовных ценностей. Так был воспринят предшествующий опыт отечественных философов — Н. Ф. Фёдорова (1829-1903) и особенно Вл. С. Соловьёва (1853-1900). «Благая весть» Христа привела Фёдорова к убеждению: «сыны человеческие» смогут стать «воссоздателями» разрушенной связи поколений и самой жизни, превратив «слепую силу» природы в сознательное творчество гармоничного духа. Соловьёв защищал идею воссоединения «омертвелого человечества» с «вечным бо- жественным началом». Достичь такого идеала, считал он, воз- можно силой разных прозрений в религиозной вере, высоком искусстве, совершенной земной любви. Концепции Фёдорова и Соловьёва сложились в ХІХ в., но основные их труды появились на рубеже двух столетий. «Религиозный ренессанс» определил деятельность целого ряда философов нового времени: Н. А. Бердяева (1879-1948), С. Н. Бул- гакова (1871-1944), Д. С. Мережковского (1866-1941), В. В. Ро- занова (1856-1919), Е. Н. Трубецкого (1863-1920), П. А. Фло- ренского (1882-1937) и многих других. Всех их согревала грёза о приобщении слабого, заблудшего человека к Божествен- ной истине. Но каждый высказал своё представление о таком подъёме. Мережковский верил в спасительность «откровения христиан- ства в русской, может быть, и во всемирной культуре». Он меч- тал о создании на земле небесно-земного царства, основанного на принципах Божественной гармонии. Поэтому звал интеллиген- цию к религиозному подвижничеству во имя грядущего. Новое сознание» Бердяев понимал как внутреннее «слияние с Христом» отдельной личности и народа в целом. Тайна любви к Богу раскрывалась в достижении «вечной совершенной инди видуальности», иначе, полного преображения человеческой души Розанов ратовал за обновление церкви. В учении Бога Сына он увидел тесную связь с реальными запросами земной жизни Поэтому считал необходимым изжить христианский аскетизм, со хранив духовность заветов Христа. Скоро, однако, Розанов от. казался от своей идеи, назвав «безумием» собственные усилия «разрушить» исторически сложившуюся церковь. Разочарование в социальной деятельности (С. Булгаков, Н. Бердяев начинали с марксистских идей, Д. Мережковский с народнических упований) привело к мечте о «религиозной об- щественности» (Д. Мережковский). Она, думалось мыслителям, способна разбудить сонную душу современников, нравственно преобразить страну. - Что сближало искания религиозных мыслителей рубежа веков? Целые поэтические объединения тяготели к своим кумирам: символисты к Соловьёву, многие футуристы - к Фёдорову. А. Ремизов, Б. Зайцев, И. Шмелёв и другие совершенно само- стоятельно стремились постичь глубины заповедей Христа. Боль- шинство же писателей вне специальных изысканий в области религии пришли к созвучным с неохристианскими идеалам. В тайниках одинокой противоречивой души открывалось под- спудное стремление к совершенной любви, красоте, гармониче- скому слиянию с Божественно прекрасным миром. В субъектив- ном опыте художника обреталась вера в нетленность этих ду- ховных ценностей. Равнение на творческую способность, разгадывающую за внешней реальностью скрытый высший смысл бытия, стало об- щим для литературы рубежа веков. Такой поиск сблизил её разные направления, по-своему постигавшие связь между суще- ствованием отдельной личности и «бесконечной жизнью» (Л. Тол- стой). На этом пути искусство слова не было исключением. В музы- ке, живописи, театре созрели аналогичные тенденции. Своеобразие реализма Общими процессами в искусстве начала века объяснялось и размежевание литературных кругов, и внутреннее их сближе ние. С начала 1890-х гг. группа символистов провозгласила своё полное неприятие современного им реализма, ошибочно отожде ствив его с материализмом и объективизмом. С тех пор и на- чалось противоборство двух художественных направлений. Модернисты подозревали чуждых себе писателей (даже самых одарённых, скажем И. Бунина) в неспособности проникнуть в сущность явления, в сухо-объективистском отражении жизни. Реалисты отрицали «тёмный набор» мистических понятий, изо- щрённые формы новейшей поэзии. При всём различии между собой обе группы полемистов были несправедливы друг к другу. Более того, не вызывает сомнения, что по своему глубинному смыслу творческие поиски и тех и дру- гих обладали общей устремлённостью (о ней будет сказано ниже). Молодой реализм порубежной эпохи обладал всеми признака- ми преобразующегося, ищущего и обретающего истину искусства. Причём его создатели шли к своим открытиям путём субъективных мироощущений, раздумий, мечтаний. Эта особенность, рождённая авторским восприятием времени, определила отличие реалистиче- ской литературы начала нашего столетия от русской классики. Прозе ХІХ в. всегда был свойствен образ человека, если не адекватный идеалу писателя, то воплощавший заветные его мыс- ли. Из произведений новой поры почти исчез герой носитель представлений самого художника. Тут чувствовалась традиция Н. В. Гоголя, а особенно А. П. Чехова. Вспомним, Чехов не раз признавался в своей склонности к «жизни ровной, гладкой, обыкновенной, какова она есть на са- мом деле». И говорил, что в ней «нет сюжетов, в ней всё смеша- но - глубокое с мелким, великое с ничтожным, трагическое со смешным». «Смешанным» оказался и внутренний облик персона- жей писателя. В. И. Немирович-Данченко, один из первых поста- новщиков чеховских пьес, назвал основные их черты: «простые люди, говорящие о самых простых вещах, простым языком, окру- жённые будничной обстановкой», сочувствие «не этим людям, а через них неясной мечте». В творчество младших современников Чехова «шагнуло» сле- дующее поколение его героев: «средней руки» интеллигенты,офицеры низших чинов, солдаты, крестьяне, босяки... О зыбко сти их внутреннего состояния с одинаковой болью, хотя и по разному писали А. Куприн, И. Бунин, М. Горький, Л. Андреев, А. Ремизов, Б. Зайцев. «Скверно ли пахнет, грязно ли иди на блюдай. Не пристанет, а живых документов не огребёшь лопа. той», советовал Куприн, ссылаясь на опыт Чехова. Образно определил А. Блок трагедию людей, запечатлённую Л. Андреевым (рассказ «Ангелочек»): в теле «необъятной серой паучихи-скуки» «сидит заживо съеденный ею нормальный чело век». «Заживо съеденными» выглядят большинство персонажей не только Андреева. Сонность, отчуждённость души от мира многократно усилились и, в отличие от произведений Чехова, стали привычными, незаметными. По наблюдению Андреева, каж дый второй нёс в себе «холодную золу и пепел». Куприн увидел «непроницаемую преграду, которая вечно стоит между двумя близкими людьми», Бунин «тёмное, слепое и непонятное» в обыденном. Мрачные впечатления побудили писателей обратиться к за- гадкам самой природы человека. Социально-психологические ис- токи его поведения отнюдь не замалчивались. Но оно было со- отнесено с подсознательными процессами: влиянием «силы пло- ти» «на силу духа» (Куприн), столкновением разума и инстинкта (Андреев), инстинкта и интеллекта (Горький), одухотворённой души и бездушного механизма (Бунин). Извечно люди обречены на смутные, спутанные переживания, что влечёт к печальной и горькой судьбе. Зайцев сопереживал душам, сжигаемым «кро- вавой своей любовью», так непохожей на высокое чувство. У Андреева есть раздумье о «людях-щепках», бездумно плава- ющих над «бездонными глубинами». Пёстрый, изменчивый, пре- красный и ужасный мир оставался загадкой для героев порубеж- ной прозы. Немудрено, что в произведения пролился поток раз- думий, предчувствий, исходящих от самого художника. Предельно разрослось авторское начало в повествовании. У этих истоков началось обновление жанровых и стилевых струк- тур. План событий, общения персонажей был всемерно упрощён, иногда едва обозначен (см. «Поединок» Куприна, «Деревню» Бунина, «Фому Гордеева» Горького). Зато пределы душевной жизни раздвинуты, сопровождены утончённым анализом внутрен- них состояний персонажа. Нередко поэтому воспроизведение не- скольких месяцев, даже дней разрасталось до крупных повестований («Гранатовый браслет» Куприна, «Братья» Бунина, «Голу- бая звезда» Зайцева). Сложные темы, будто требующие развёрнутого воплощения, представали в «скупой» форме, так как трудные проблемы определены от лица писателя или выра жены символизацией явлений («Господин из Сан-Франциско» Бу- нина, «Жизнь Василия Фивейского» Андреева, многие рассказы Горького из цикла «По Руси»). Авторский взгляд постоянно устремлён за границу избранной ситуации, к человеку и миру в целом. Свободно расширены пре- делы изображённых в произведении времени и пространства. В своих поисках новое поколение прозаиков обращалось к фольк- лору, библейским образам и мотивам, вероучениям многих на- родов, к историко-культурным и литературным реминисценциям, нередко к личности художников-классиков. Авторские раздумья буквально пронизывают произведения. Между тем поразительный факт в литературе начала века нет следа поучительных или пророческих интонаций. Нелёгкое освоение действительности не давало однозначного ответа. Чи- татель как бы привлекался к сопознанию, сотворчеству. В этом заключается феноменальная особенность реалистической прозы: она звала к дискуссии. Многие прозаики (Куприн, Горький и др.) тяготели к «расска- зу в рассказе», когда повествователь вступает в диалог с лицом, передающим свою историю. Так отражалась самостоятельность их позиций. Была достигнута совсем необычная структура изло- жения «молчаливого спора», т. е. внутреннего противостояния разных точек зрения («Сны Чанга» Бунина, «Иуда Искариот» Андреева). Иногда автор незаметно включался в речевой поток персонажей, корректируя, уточняя их представления («Деревня», «Лёгкое дыхание», «Петлистые уши» Бунина, «Человек из ресто- рана» Шмелёва, «Мысль» Андреева). Эти сочинения до сих пор вызывают разночтение, поскольку оценка и обобщение явлений переданы здесь экспрессией изложения, подбором и тонировкой образов, деталей. Текст требует пристального рассмотрения. Сложное мироощущение писателей не укладывалось в струк- туру последовательного реализма. Интерес к микросостояниям души вызвал повествование, которое Б. Зайцев назвал творче- ством в «импрессионистическом духе». Одновременно прозе на- чала века было свойственно укрупнение, символизация образов и мотивов. Пристальный анализ реальных процессов совмещался со смелой романтической мечтой, нередко с романтизацией от дельных настроений и героев, с условными, фантастическими фигурами. Русский реализм порубежного времени предвосхитил или пре образил разнонаправленную поэтику, близкую романтизму, им. прессионизму, символизму, экспрессионизму. Видный критик Е. Колтоновская писала: «Старый веществен ный реализм, достигший у больших художников пышного рас цвета, отжил своё и в целом невозвратим. Литератор нащупыва- ет теперь возможность нового одухотворённого реализма». Од- нако молодые писатели испытывали страстное влечение к классическому наследию России. Идеалом гармонического искусства воспринималось творче ство А. С. Пушкина. Он постиг те противоречия русской истории и своей современности, которые к началу ХХ в. приобрели осо- бую остроту. Вместе с тем воспел нетленные ценности человече ской души, жизни, природы. Гений Пушкина определил развитие отечественного литератур- ного языка и поэтической культуры. Неудивительно, что спустя почти столетие эти открытия стали для писателей проясняющим их поиск откровением. Реминисценции и аллюзии (намёк на сход- ные понятия) из Пушкина окрасили прозаические и стихотворные тексты начала века. Притяжение к Л. Н. Толстому тоже было повсеместным. Его смелые психологические прозрения заключали в себе перспекти- ву новых подходов к личности. Младшие современники великого художника хорошо это по- нимали. Особенно близким для них стало толкование «живой жизни» первородного влечения даже порочного человека к красоте, любви, правде. Раздумья Толстого об искусстве как проникновении в «общие всем тайны» объединили молодых ре- алистов своей мудростью. Ф. М. Достоевский остался и для нового времени властителем дум. Однако гениально им разгаданные прогнозисты «вседозво- ленности» превратились в произведениях этих лет в устрашаю- щих «выродков» («Мысль» Андреева, «Петлистые уши» Бунина), способных лишь на ухищрённое насилие. Светлые же предсказа- ния русского гения были трепетно освоены на уровне авторско- го сознания. Герои Достоевского самоотверженно постигали выс- ший смысл жизни. Это устремление окрасило прозу переломной эпохи. Нельзя сказать, что оно осуществилось. Но каждый писа- тель по-своему рассказал, как в муках и утратах раскрепощается душа, захваченная мечтой о высшей нравственности, Божественной красоте. Реалистам рубежа веков была дорога сущность русской лите- ратурной классики, потому так свободно объединились разные её традиции в их творчестве.