Горького я впервые увидел в Петрограде зимой 915-го года. Спускаюсь по лестнице, я засмотрелся на играющих вестибюлю детей. В это время в парадную улицы легкой властной походкой…

Горького я впервые увидел в Петрограде зимой 915-го года. Спускаюсь по лестнице, я засмотрелся на играющих вестибюлю детей. В это время в парадную улицы легкой властной походкой вошёл на стуле мужчина в серой шапке. Лицо у него было сердитое и даже как будто злой. Длинные усы его обледенели (на улице был сильный мороз), и от этого он казался ещё более сердиты. В руке у него был тяжелый портфель огромный, не виданных размеров. Детей звали спать. Они расшалились, не шли. Человек глянул на них и сказал, не замедляет шагов: даже кит ночью спит! В эту секунду вся его угрюмо пропала, и я увидел горячую синего в его глазах. Взглянув на меня, он опять наступил и мрачно зашагал по ступеням. Позже я заметил, что у него на лице чаще всего бывает эти два выражения. одно хмуро тоскливо, тоскливо рожде бное. В таких минуток казалось,что на этом лице невозможно улыбка, что там и нет такого материала, из которого делается улыбки. И другое выражение, всегда внезапно, всегда неожиданное: праздничный – застенчивость – 1 000 000 – влюблённая. То есть та самая улыбка, которая засе секунду до этого казалось не мыслимой. Я долго не мог привыкнуть к этим липнуть чередованием любви и вы враждебности. Помню, в 1912-м или 1020-м году я слушал в кого дворце его лекцию о Ольве толстом. А судить и жестоко говорил он об ошибках Толстого, чувствовалось, что он никогда не уступит Толстого не ни вершка своей горьковской правды. и голос у него был недобрый, глухой, или лицо тоскливо – неприязненное. Но вот он заговорил о толстом как о план текста как