В конце фрагмента дано описание внешности героини. Как называется данное средство характеристики персонажа? Каждый вечер мчал меня в этот час на вытягивающемся рысаке мой кучер   от Красных ворот к храму Христа Спасителя: она жила против него; каждый вечер я возил её обедать в Прагу, в Эрмитаж, в Метрополь, после обеда в театры, на концерты, а там к Яру, в Стрельну... Чем всё это должно кончиться, я не знал и старался не думать, не додумывать: было бесполезно   так же, как говорить с ней о б этом: о на раз навсегда отвела разговоры о нашем будущем; она была загадочна, непонятна для меня, странны были и наши с ней отношения   совсем близки мы всё ещё не были; и всё это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании   и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом, проведённым возле неё. Она зачем-то училась на курсах, довольно редко посещала их, но посещала. Я как-то спросил: Зачем? Она пожала плечом: А зачем всё делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь в наших поступках? Кроме того, меня интересует история... Жила она одна,   вдовый отец её, просвещённый человек знатного купеческого рода, жил на покое в Твери, что-то, как все такие купцы, собирал. В доме против храма Спасителя она снимала ради вида на Москву угловую квартиру на пятом этаже, всего две комнаты, но просторные и хорошо обставленные. В первой много места занимал широкий турецкий диван, стояло дорогое пианино, на котором она всё разучивала медленное, сомнамбулически прекрасное начало Лунной сонаты,   только одно начало,   на пианино и на подзеркальнике цвели в гранёных вазах нарядные цветы,   по моему приказу ей доставляли каждую субботу свежие,   и когда я приезжал к ней в субботний вечер, она, лёжа на диване, над которым зачем-то висел портрет босого Толстого, не спеша протягивала мне для поцелуя руку и рассеянно говорила: Спасибо за цветы... Я привозил ей коробки шоколаду, новые книги   Гофмансталя, Шницлера, Тетмайера, Пшибышевского,   и получал всё то же спасибо и протянутую тёплую руку, иногда приказание сесть возле дивана, не снимая пальто. Непонятно почему,   говорила она в раздумье, гладя мой бобровый воротник,   но, кажется, ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату... Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя всё-таки цветы были у неё любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать,   но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела. Явной слабостью её была только хорошая одежда, бархат, шелка, дорогой мех... Мы оба были богаты, здоровы, молоды и настолько хороши собой, что в ресторанах, на концертах нас провожали взглядами. Я, будучи родом из Пензенской губернии, был в ту пору красив почему-то южной, горячей красотой, был даже неприлично красив, как сказал мне однажды один знаменитый актёр, чудовищно толстый человек, великий обжора и умница. Чёрт вас знает, кто вы, сицилианец какой-то,   сказал он сонно; и характер был у меня южный, живой, постоянно готовый к счастливой улыбке, к доброй шутке. А у неё красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как чёрный соболий мех, брови, чёрные, как бархатный уголь, глаза (И. А. Бунин, Чистый понедельник)