Как называется творческий метод и литературное направление, которые нашли воплощение в романе А.С. Пушкина Капитанская дочка? Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы. На площади ставили наскоро виселицу. Когда мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас представили Пугачеву. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина. Который комендант? спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича. Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: Как ты смел противиться мне, своему государю? Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты! Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича, вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича. Присягай, сказал ему Пугачев, государю Петру Феодоровичу! Ты нам не государь, отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. Ты, дядюшка, вор и самозванец! Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника. Очередь была за мною. Я глядел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ великодушных моих товарищей. Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. Вешать его! сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу. Не бось, не бось, повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик: Постойте, окаянные! погодите!.. Палачи остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева. Отец родной! говорил бедный дядька. Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради вели повесить хоть меня старика! Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали и оставили. Батюшка наш тебя милует, говорили мне. В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, не скажу, однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне жилистую свою руку. Целуй руку, целуй руку! говорили около меня. Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению. Батюшка Петр Андреич! шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцелуй у злод... (тьфу!) поцелуй у него ручку. Я не шевелился. Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою: Его благородие, знать, одурел от радости. Подымите его! Меня подняли и оставили на свободе. Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии. А. С. Пушкин Капитанская дочка, глава Приступ