Тема страдания и его преодоления силой духа человека, раскрывающаяся А. И. Солженицыным в Одном дне Ивана Денисовича, свойственна произведениям многих авторов, относится к категории неисчерпаемых, интересных людям в разные времена. Как называется такая тема? Шухов молча смотрел в потолок. Уж сам он не знал, хотел он воли или нет. Поначалу-то очень хотел и каждый вечер считал, сколько дней от сроку прошло, сколько осталось. А потом надоело. А потом проясняться стало, что домой таких не пускают, гонят в ссылку. И где ему будет житуха лучше тут ли, там неведомо. Только б то и хотелось ему у Бога попросить, чтобы домой. А домой не пустят Не врет Алешка, и по его голосу и по глазам его видать, что радый он в тюрьме сидеть. Вишь, Алешка, Шухов ему разъяснил, у тебя как-то ладно получается: Христос тебе сидеть велел, за Христа ты и сел. А я за что сел? За то, что в сорок первом к войне не приготовились, за это? А я при чем? Что-то второй проверки нет Кильдигс со своей койки заворчал. Да-а! отозвался Шухов. Это нужно в трубе угольком записать, что второй проверки нет. И зевнул: Спать, наверно. И тут же в утихающем усмиренном бараке услышали грохот болта на внешней двери. Вбежали из коридора двое, кто валенки относил, и кричат: Вторая проверка! Тут и надзиратель им вслед: Выходи на ту половину! А уж кто и спал! Заворчали, задвигались, в валенки ноги суют (в кальсонах редко кто, в брюках ватных так и спят без них под одеяльцем не улежишь, скоченеешь). Тьфу, проклятые! выругался Шухов. Но не очень он сердился, потому что не заснул еще. Цезарь высунул руку наверх и положил ему два печенья, два кусочка сахару и один круглый ломтик колбасы. Спасибо, Цезарь Маркович, нагнулся Шухов вниз, в проход. А ну-ка, мешочек ваш дайте мне наверх под голову для безопаски. (Сверху на ходу не стяпнешь так быстро, да и кто у Шухова искать станет?) Цезарь передал Шухову наверх свой белый завязанный мешок. Шухов подвалил его под матрас и еще ждал, пока выгонят больше, чтобы в коридоре на полу босиком меньше стоять. Но надзиратель оскалился: А ну, там! в углу! И Шухов мягко спрыгнул босиком на пол (уж так хорошо его валенки с портянками на печке стояли жалко было их снимать!). Сколько он тапочек перешил все другим, себе не оставил. Да он привычен, дело недолгое. Тапочки тоже отбирают, у кого найдут днем. И какие бригады валенки сдали на сушку тоже теперь хорошо, кто в тапочках, а то в портянках одних подвязанных или босиком. Ну! ну! рычал надзиратель. Вам дрына, падлы? старший барака тут же. Выперли всех в ту половину барака, последних в коридор. Шухов тут и стал у стеночки, около парашной. Под ногами его пол был мокроват, и ледяно тянуло низом из сеней. Выгнали всех и еще раз пошел надзиратель и старший барака смотреть не спрятался ли кто, не приткнулся ли кто в затемке и спит. Потому что недосчитаешь беда, и пересчитаешь беда, опять перепроверка. Обошли, обошли, вернулись к дверям. Первый, второй, третий, четвертый уж теперь быстро по одному запускают. Восемнадцатым и Шухов втиснулся. Да бегом к своей вагонке, да на подпорочку ногу закинул шасть! и уж наверху. Ладно. Ноги опять в рукав телогрейки, сверху одеяло, сверху бушлат, спим! Будут теперь всю ту вторую половину барака в нашу половину перепускать, да нам-то горюшка нет. Цезарь вернулся. Спустил ему Шухов мешок. Алешка вернулся. Неумелец он, всем угождает, а заработать не может. На, Алешка! и печенье одно ему отдал. Улыбится Алешка. Спасибо! У вас у самих нет! Е-ешь! У нас нет, так мы всегда заработаем. А сам колбасы кусочек в рот! Зубами ее! Зубами! Дух мясной! И сок мясной, настоящий. Туда, в живот, пошел. И нету колбасы. Остальное, рассудил Шухов, перед разводом. И укрылся с головой одеяльцем, тонким, немытеньким, уже не прислушиваясь, как меж вагонок набилось из той половины зэков: ждут, когда их половину проверят. Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов три дня лишних набавлялось