Сократи этот текст до примерного времени чтения - 7 минут.Вы должны передать главную мысль текста и содержание.Числа,встречающиеся посреди текста,частью текста не являются ГЛАВА…

Сократи этот текст до примерного времени чтения - 7 минут.Вы должны передать главную мысль текста и содержание.Числа,встречающиеся посреди текста,частью текста не являются ГЛАВА РОДА Иной раз и молодого сажают рядом со стариками. Мордовская поговорка 1 ургаза не покидала мысль об оъединении мордовских родов. Пять лет прошло с тех пор, как он заручился поддержкой Тенгуша. Четыре рода теперь были связаны словом. А что за словом? Пока что никто его не нарушал, потому что для этого не было причин. Давно не появлялись на Оке челны княжеских дружинников, не приходят тяжелые вести и из половецких степей. Тихо на Мордовской земле, и эта тишина тревожит Пургаза, как когда-то она всегда внушала беспокойство старому Обрану. Тишина обманчива и коварна, она успокаивает, усыпляет и лишает человека осторожности — его главного оружия против внезапности. Только объединение всех родов заставит врагов считаться с Мордовской землей. И Пургаз решил по первому же снегу отправиться в один из мокшанских родов — род Урая, что на Суре-реке. Пургаз не случайно выбрал этот род, он предполагал, что связан с ним близким родством: его жена была из села Ураево и, возможно, принадлежала к роду Урая. Это где-то между родом Инюша и Булгарской землей. Самое спокойное место на Мордовской земле. Слово обнадеживает, однако дело — приближает надежду. И Пургаз все эти годы не терял время. Он велел укрепить стены городка. Подгнившие бревна заменили новыми, вдоль стены углубили рвы. Все старые колодцы в городке были очищены. Кажется, недоступен для врага Великий город, но и там приметил Пургаз тайные ходы, которые тянулись далеко за его стены. Предосторожность никогда не мешает. Стены же Обранова городка куда как ненадежны, как их ни укрепляй, и Пургаз велел копать под землей тайный ход. Он шел от подпола Дома старейшин и заканчивался в ближнем лесу. Это была 213 тяжелая работа, но Пургаз сумел убедить стражников, что этот подземный путь может стать последним путем к спасению. Пургаз вместе со всеми ошкуривал и таскал бревна, углублял колодцы, рыл землю. Домой приходил поздно, и здесь его встречала тишина, нарушаемая лишь верещанием сверчка. Все женщины с детьми на лето уезжали в Кошаево. Пургаз же теперь оставался в городке и зимой и летом. Почерневшего на солнце, жилистого, с черной бородкой, украшавшей теперь его сухое скуластое лицо, Пургаза можно было видеть, казалось, сразу в разных местах — на стене городка и на пристани, в Доме старейшин и у городских ворот. Совсем стар стал Ушмай, и все дела незаметно легли на плечи тридцатилетнего Пургаза. Помощи ждать было уже неоткуда. Прошлым летом похоронили искалеченного в битве Ордата. Теперь в Ко-шаеве хозяйничает Онекей. Тяжело брату Пургаза — почти не осталось в семье молодых женщин: только его жена да Руша. Сестру выдали замуж за внука старика Инюша. Связал родством Пургаз два рода, а работницу потерял. Но тут уж ничего не поделаешь — приходит время, и родные сестры становятся чужими женами. Вишкава хоть и кряхтит от старости, а внуков своих нянчит: мальчика и девочку подарила за это время Руша своему мужу. Скучает по детишкам Пургаз, когда лежит в темноте с открытыми глазами в пустом доме. Скорее бы зима... И хотя, казалось, никогда не дождется он этой зимы, в трудах и заботах, в круговерти постоянных дел незаметно прошло лето, заморосили нудные осенние дожди, и вот уже закружили в воздухе первые снежинки. И только установился санный путь, как в городок стали съезжаться женщины с детьми. И в размеренную скудную мужскую жизнь ворвалась новая: со звонкими и крикливыми женскими голосами, детским смехом и плачем, аппетитным запахом горохового супа и жареного мяса. Все вдруг стало иным, по-домашнему упорядоченным и умиротворенным. Приехала и Руша с дочкой. Мальчик уже подрос, и она оставила его с бабушкой. В доме Пургаза сразу все переменилось: пол чисто вымыт, стол и лавки выскоблены, в очаге жарко пылает огонь. Вдыхает Пургаз запах жареного мяса и не может поверить, как это он все лето мог есть только хлеб с луком. Весь дом провонял луком. Да и когда было готовить еду! И вот перед ним мясные 214 щи со свежей капустой... Смотрит Руша на улыбающегося мужа и сама не может сдержать улыбки: — Нравится? У Пургаза нет слов, и он только разводит руками. — Ждал меня? — Все лето! Думал, и не дождусь... — Ну, тогда я будущей весной не поеду в Кошаево. Думаешь, мне там в радость? Пусть Онекей берет себе вторую жену, а мне надоело ломать спину. И ты здесь один, без присмотра, голодный. Вон как похудел, одни глаза остались. Пургаз обнял жену. За эти годы она совсем не изменилась, может, только немного пополнела, да грудь чуть приподнялась. Но глаза по-прежнему искрятся синевой, и та же девичья непоседливость, и ловкость в движениях, словно и не было двух родов. — Подожди, Пургаз, я ведь никуда не убегаю,— она вынула из щей большой кусок мяса и положила перед ним на миску: — Ешь все, чтобы ничего не осталось. — Куда мне столько! — Ешь, говорю, тебе надо поправляться. — Ты хочешь, чтобы я сразу поправился? — засмеялся Пургаз. — Не сразу — я тебя каждый день буду так кормить. Скоро Онекей зарежет бычка и привезет мясо. Так что ешь и помалкивай. Хорошие дни наступили для Пургаза. Все работы в городке закончили, и у него не было нужды уходить из дома без крайней на то причины. Теперь он думал о поездке к мокшанам. Ехать придется одному, Ушмая уже не поднять с места. — По дороге рассыплюсь,— усмехнулся Ушмай.— Может, возьмешь с собой Промзу? — Промзу можно взять,— согласился Пургаз,— но не плохо было бы прихватить с собой и кого из стариков. Может, попросить старика Инюша? — Куда его? — поморщился Ушмай.— Он еще хуже меня. Какая от него польза? Хотя, по правде говоря, ему-то давно следовало бы объединиться с Ураем — соседи, а живут каждый в своей берлоге. — Нужды нет, вот и живут... Когда-то Пургаз мечтал с Рушей найти ее родителей. Со временем Руша все реже и реже заговаривала об этом. Теперь же, когда Пургаз сообщил ей, что едет к Ураю, она лишь слабо улыбнулась: 215 — О каких родителях ты говоришь, Пургаз?.. Прошло столько лет, а мой отец и тогда уже был стариком, да и мать...— она махнула рукой.— Может, еще сестру встретишь. — Конечно, встречу,— ободрил жену Пургаз.— Неужели они не обрадуются, когда узнают, что ты жива и здорова? — Может, и обрадуются,— равнодушно сказала Руша, и больше к этому разговору не возвращались. А вскоре Пургаз взял с собой троих парней, погрузил в сани еду и ранним морозным утром выехал из ворот Обранова городка. В Кошаево приехали к вечеру. Услышав скрип саней, со двора вышел Онекей. — Все здоровы? — крикнул Пургаз. — Здоровы! — Онекей открыл ворота.— Что с нами сделается? Заехали во двор, распрягли лошадей. Онекей проводил парней в паникудо, а сам вошел с Пургазом в дом. Вежава сидела у яркого огня лучины и вязала. Она подняла свою седую голову, и морщинки разбежались по ее высохшему лицу. А навстречу, раскинув руки, уже шла мать Пургаза. Только сейчас Пургаз понял, как быстро бежит время. Жена Онекея пряла с молодой незнакомой женщиной кудель. Пургаз улыбнулся: — Да у вас, смотрю, прибавка в семье! — Вот, взял вторую жену,— смутился Онекей и добавил, словно оправдываясь: — Одной женщине со всеми делами не справиться, сам знаешь. — А что же не пригласил, когда брал ее? — Что приглашать? Мы без шума. Да и какая свадьба, когда женишься второй раз! Промза был, провели семейное моление — вот и все. — Чья она дочь? — Из селения Порвата. Ее отец был работником в его хозяйстве.— Онекею, видно, не хотелось говорить о второй жене, и он спросил: — А ты чего приехал, погостить или по делу? — По делу.— Пургаз коротко рассказал о своей поездке.— Хочу взять с собой Промзу. — А чего ж не взять, возьми,— одобрил Онекей.— Делатьто ему все равно нечего. В Кошаевом доме было многолюднее: женщины си216 дели за пряжей, низко склонившись, плел лапоть Кижеват, строгал что-то Промза, а вокруг старой матери, как всегда, сгрудились ребятишки. Их было много, любителей бабушкиных сказок,— от четырех матерей. Пургаз поклонился, смахнул с лавки стружки и сел рядом с Пром-зой. Еще раз оглядел дом, кивнул каждому по отдельности, чтобы никого не обидеть. Совсем состарился Киже-ват, поседел, как древний дед, и лицом стал черен. Голову держит как-то вбок, чтобы лучше видеть здоровым глазом и лыко, и кочедык. — Что, дома не сидится? — спросил Промза.— Знать, появилась забота? — Забота все та же. К Тенгушу мы с тобой ездили, теперь пришел звать тебя в род Урая. Нельзя бросать начатое дело, Промза. Поедем уговаривать тамошних мокшан присоединиться к нам. — Где этот род? — У реки Суры, по ту сторону рода Инюша. Кижеват плюнул себе на ладонь и провел по ней по лоску лыка. — Не сидится вам на месте,— проворчал он недовольно.— Какая польза нам, эрзянам, от этих мокшан? — Польза большая, брат. Неужели это непонятно? — Что ты хочешь ему объяснить? — рассердился Промза.— Для него вся Мордовская земля не дальше собственного плетня. Вон лапоть-то свой разглядеть не может. — Знать, ты далеко видишь,— все тем же скрипучим голосом проворчал Кижеват.— Тебе бы только не работать. Рад свалить все заботы по дому на женщин. А им и своих дел не переделать. — А ты за них не печалься,— оборвал брата Промза.— Прясть и ткать они тебя не заставят. Когда думаешь ехать? — спросил он Пургаза. — Завтра утром. Промза проводил Пургаза до плетня. — Ты на Кижевата не обижайся,— будто извинился за брата Промза.— Ты же его знаешь. Что бы ни делалось, ему все не по нутру. — А я и не обижаюсь. Такие своей смертью не помрут — они дождутся, когда их или порубят дружинники, или заарканят половцы,— Пургаз простился и пошел к дому Онекея. Только на третьи сутки добрался Пургаз со своими спутниками до селения Инюша. Вольготно живет род 217 старика — ни стены, ни охраны. Да и не от кого хорониться. Чтобы пробиться сюда, княжеским людям надо еще пройти через земли рода Обрана. Ну, а с булгарами у мордвы давно уж крепкая дружба. Старик Инюш пригласил гостей к себе в дом. И только при ярком свете лучин рассмотрел Пургаз, как постарел глава рода. Седая голова его стала трястись, дрожат и руки, когда он держит их перед своим толстым животом. К тому же он стал и плохо слышать. «Да,— подумал Пургаз,— этот уже не ездок» . — Собрались съездить к мокшанам! — прокричал ему в ухо Пургаз.— Неплохо, если и от вас кто-нибудь по едет. Инюш удивленно округлил глаза, потом, видно, вспомнив о поездке к Тенгушу, быстро закивал головой: — Поедет, поедет! Сын мой поедет. Старший — Тумай. Он у меня теперь хозяин. А я, видишь, совсем уж никуда не гожусь. Постарел,— он вздохнул и, как-то подетски улыбнувшись, добавил: — А во времена твоего деда Обрана я был молод. Когда нужно было куда-ни будь ехать или что-то делать, он всегда звал меня. Без меня он ни-ни... Хороший был старик, пусть и в той жизни будет над ним благословение Великого бога. Пришел Тумай. Невысокий ростом, был он, пожалуй, еще шире отца в плечах, прочный, плотный, будто дубовый кряж. Короткая светлая бородка слегка курчавилась и молодила его, хотя было ему, видно, не меньше сорока. Он поклонился Пургазу и сел рядом. Молчал, ждал, что скажет отец. Он был хорошим сыном и не начинал разговор первым. — Ты поедешь с Пургазом искать род Урая,— сказал Инюш и задумался.— Признаться, я и сам не знаю, где этот род. Никогда не бывал в тех краях. Ну, ничего, какнибудь найдете. Тумай поднялся: — Поеду. — Поговорите с тамошними мокшанами,— сказал еще Инюш. — Поговорим. «С этим поговоришь,— подумал Пургаз.— С этим будет веселая дорога» . Тумай преданно смотрел на отца, но Инюш больше ничего не сказал. И тогда Тумай пошел к выходу. — Некогда,— бросил он последнее слово и вышел из дома. 218 Инюш уложил Пургаза с Промзой на настиле у очага. Было жарко, и ночью Пургаз два раза выходил во двор отдышаться. К тому же вечером старик угостил их старым пуре, и его стало тошнить. А утром он не мог ничего есть. — Ешь, сынок, ешь,— угощал Инюш,— плохо поешь, замерзнешь и дома. Провожать пришла вся семья Инюша. Прибежала и сестра Пургаза, но поговорить с ней наедине не удалось. Неизвестно еще, сколько придется плутать в поисках затерявшегося в лесах рода. Нужно было торопиться. Наскоро простившись, Пургаз махнул рукой, и маленький обоз тронулся в неведомый путь. От селения до леса лошади бежали по хорошо укатанной дороге, но как только въехали в лес, потеряли и дорогу, занесенную глубоким снегом, и направление. Возницы опустили вожжи и не понукали уже лошадей, доверившись их чутью. Иногда возле селений встречались клочки полей и огородов, короткие концы наезженной дороги, и снова лошади проваливались по брюхо в снег. К середине дня доехали до Ургиреки, на льду которой угадывалась полузанесенная дорога. Мокшанские селения стали попадаться ближе к Суре. Но никто не мог сказать, где находится селение Урая. Да, где-то здесь, недалеко от Суры. А где?.. Остаток дня проплутали вдоль Суры, но не нашли ни одного селения. Лишь поздно вечером наткнулись на эрзянское село, где и решили заночевать. Пургаз поинтересовался у хозяина, в какой род входит их село. — А кто знает? — пожал тот плечами.— Должно быть, к роду Инюша. Мы давно здесь смешались с мок шанами, потому и говорим так, что нас не всякий пой мет: наполовину по-эрзянски, наполовину — по-мокшански. Старики рассказывают, что мокшан здесь раньше не было, а жили только эрзяне. Мокшане пришли откуда-то с солнечной стороны, их прогнали оттуда по ловцы... Хозяина и в самом деле было трудно понять, хотя и говорил он будто бы на родном Пургазу языке. Утром он показал, куда надо ехать, чтобы найти нужный им род. Миновав несколько эрзянских и мокшанских селений, путники наконец отыскали селение Ураево, но там не оказалось главы рода. Старик, которого они встретили у дороги, долго моргал глазами соображая, о чем его спрашивают. 219 — Какой род? Какой глава? — бормотал он про себя.— Нет, о таком мы не слыхали. А вот с арший у нас есть в каждом селении. Подошли еще мужики, с любопытством стали прислушиваться к разговору. — Ну, а где у вас живет старик Тяпай? — спросил Пургаз об отце Руши. Мужики долго перебирали всех жителей селения, но о Тяпае так никто и не вспомнил. И тут сам старик вдруг вспомнил. — Тяпай! — вскрикнул он.— Как же, как же, конечно, жил! — Но он давно умер и теперь лежит на погосте. Если хочешь посмотреть, это вон там,— он показал рукой в сторону опушки. — Может, кто-нибудь остался после него — жена, сыновья, дочери? — допытывался Пургаз. — Сыновей у него не было,— окончательно все вспомнил старик.— Было две дочери. Старшую увели половцы, а младшую выдали замуж куда-то на сторону. А жена Тяпая живет теперь у людей. Это вон там,— и старик показал на ближний дом. Пургаз попросил мужиков собраться вечером в доме старшего, а сам пошел искать мать Руши. Еще не старая женщина с измученным лицом и тоскливым взглядом блеклых глаз равнодушно посмотрела на гостя. — Как ты живешь? — спросил ее Пургаз. — А зачем тебе это знать, сынок? — женщина помолчала и с горечью добавила: — Какая может быть жизнь у старой женщины, которая мыкается в работницах по чужим углам? Мое место в паникудо. Мой муж давно умер, а дочь замужем за плохим человеком. Вот так я живу... — А у тебя была дочь Руша? В глазах женщины промелькнуло удивление, сменившееся испугом: — Руша? Откуда ты знаешь Рушу? — Руша — моя жена. Женщина поднялась с лавки и вплотную подошла к Пургазу: — Как это она стала твоей женой? Ее увели половцы... Погоди, а что ты за человек, откуда ты пришел? Ты не половец? — Нет, не половец, я — эрзянин. Если хочешь жит. с дочерью, можешь поехать со мной. 220 — Погоди, погоди... Как же она попала к эрзянам, если ее увели половцы? — Об этом она расскажет тебе сама. Если хочешь ехать, соберись, утром мы уезжаем. Приходи к старшему, я буду ночевать у него. И Пургаз вышел, оставив женщину в великом замешательстве. В доме старшего сидело несколько стариков. На столе стоял жбан с пуре, перед гостями поставили миски с вареным мясом. Ели молча, и, когда убрали пустые миски, Пургаз спросил старшего: — Как же вы живете, не зная своего рода и без главы? — Живем,— ответил просто хозяин.— Разве глава рода поможет жить лучше? У эрзян, говорят, где-то есть такой глава, только мы его ни разу не видели. Те старики, которые давно умерли, рассказывали, что и у нас когда-то был глава. Это когда еще только мокшане пришли сюда, давно-о... А когда он умер, другого уже не ставили. Зачем? Живем среди эрзян и сами стали наполовину эрзянами. А они тоже обходятся без главы. И ничего... — Без главы никак нельзя,— пояснил Пургаз хозяину.— Вот кто будет у вас главой рода — Тумай. — Что ж, пускай будет он,— легко согласился хозяин.— Нам все равно. Может, выручит со своими людьми, когда на нас нападут половцы. Совсем житья от них не стало! Людей уводят, скот угоняют, дома жгут... — Знамо, выручит, в обиду вас не даст. — Пусть услышит твои слова Великий бог! — вздохнул с облегчением хозяин. — На том и порешим,— закончил разговор Пургаз. Он лег у очага рядом с Тумаем, повернулся к нему лицом. — Ты теперь будешь вместо отца главой рода,— сказал он так, чтобы слышали и старший, и Промза.— Он уже стар и немощен, ему пора на отдых. — Стар. — Останешься здесь и объедешь все мокшанские и эрзянские селения. Скажешь их старшим, что теперь они принадлежат к роду Инюша. Потом приедешь в Обранов городок и расскажешь обо всем. — Приеду. И в этих коротких ответах Пургаз почувствовал непреодолимое упрямсто и внутреннюю силу. Этот со221 берет всех мокшан и эрзян и будет настоящим главой рода. Утром Пургаз быстро поел со своими людьми и, попрощавшись с гостеприимным хозяином и Тумаем, собрался в обратный путь. Во дворе стояла с узелком в руках мать Руши. 2 — Ты, Пургаз, все-таки рожден не человеком, а самим Великим богом,— сказала Руша.— Ты для меня слелал то, чего не сделал бы и родной отец. — Твоя мать — моя мать, и нечего больше об этом говорить. — Не говори так. Вот видишь, муж сестры не взял ее к себе, оставил у чужих людей. А ты взял. Нет, Пургаз, ты не похож на других. На тебе благословение Великого бога. Пургаз поморщился: — Ну, зачем молоть пустые слова!.. Руша не обиделась. Она знала, что Пургаз не любит, когда его хвалят в глаза, но уже не могла сдержать себя: — Это не пустые слова, Пургаз. Помни, я сделаю для тебя все, что ты скажешь. Я за тебя... Пургаз не дал ей договорить. Он обнял жену и прижал ее лицо к своей груди. Руша притихла, и вдруг плечи ее затряслись. Пургаз не стал успокаивать, он только молча гладил жесткой ладонью ее мягкие светлые волосы. Он был доволен, что теперь в его доме две женщины. И всю работу, которую раньше делала Руша, теперь они делают вдвоем, и работа эта им не в тягость, а в радость. А когда в доме мир, радостно и на душе. Пургаза беспокоило здоровье Ушмая. Когда он возвратился из поездки и пришел к нему домой, тот не мог даже подняться с лавки. Смуглое лицо его словно покрылось легким соломенным пеплом, и непривычно было слышать его тяжелое сиплое дыхание. — Ты что, заболел? — спросил Пургаз. — Нет,— выдохнул Ушмай, но не сделал даже попытки подняться.— Устал немного. Ты садись и рассказывай... Как тебя встретили в роду Урая? — Никакого рода Урая нет. — Как нет? А чей же там род? — Ничей. 222 Ушмай долго соображал, шевеля бровями. — Конечно, мокшане могут быть и без рода,— предположил он,— но эрзяне-то должны быть в роду Иню-ша? — Старик Инюш и сам не знает, где начинается его род, а где кончается. Он уже стар и все забыл. Я велел стать главой рода его сыну Тумаю. Он объединит со своим родом все мокшанские селения. — Дела-а,— протянул Ушмай.— Живем и не знаем, что делается на краю нашей же земли... А может, мокшане захотят выбрать себе своего главу? — Не захотят — им все равно. Пусть они будут считаться людьми Инюша. Тумай обойдет все селения и возьмет их под свою руку. — Знаю я этого Тумая. Не очень-то он большой мастер уговаривать. — А их не нужно уговаривать, им нужна защита: они боятся половцев как огня. Помолчали. Ушмай дышал тяжело, было видно, что разговор его утомил. Он слабо улыбнулся и попросил: — Ты сходи в Дом старейшин, расскажи людям, как съездил. Пусть все знают. А я сегодня что-то совсем устал... Полежу немного. — Конечно, полежи. Тебе незачем туда идти. Пургаз поднялся и незаметно дал знать жене Ушмая, чтобы она вышла проводить. — Давно он лежит? — спросил Пургаз, как только они вышли во двор. — Он все время говорит, что устает. Вот уже второй день не встает с лавки. Ты, Пургаз, не вели ему ходить в Дом старейшин, пусть лежит. Я его напою настоем трав с медом, может, полегчает, а? — Получше ухаживай за ним, а то можешь остаться без мужа. — Вай, Пургаз, пусть твои слова пройдут мимо ушей Великого бога! Что я буду делать без Ушмая? — Я сказал это тебе, а не Великому богу. Не оставляй его одного... В Доме старейшин Пургаз познакомился с мужем Миянзы, высоким сорокалетним мужчиной. Держался он гордо и независимо. Чувствовалось, что он из рода сильного и многочисленного. Когда-то, давным-давно, между родами Лемеся и Обрана часто возникали ссоры, а то и распри. Но Обран умел держать дружбу между главами 223 родов, и в его время с родом Лемеся не было никаких недоразумений. Но после гибели Обрана Лемесь почувствовал себя самым могущественным среди глав родов, и его гордыня стала причиной того, что между родами пробежал холодок. Когда Ушмай выдавал свою дочь за сына Лемеся, он думал этим браком укрепить связи между родами еще и родственными узами. И он достиг этим доверия между Лемесями и Обранами. Взять второй женой дочь главы рода — большая честь. Миянза должна была быть первой. И это оскорбило ее. Когда Пургаз вышел из Дома старейшин, где рассказал старикам о своей поездке, его и остановил муж Миянзы: — Нам надо поговорить, Пургаз. — Я чего-нибудь не договорил о мокшанах? — спросил Пургаз. — Нет, ты все хорошо сказал. Но мой разговор не о делах родов,— муж Миянзы пошел рядом с Пургазом, и видно было, что он не знает, с чего начать разговор.— Тут такое дело... Скажи, Пургаз, только честно, что у тебя было с моей женой... до меня. — Ничего не было,— спокойно ответил Пургаз. — Не верю! Что-то было... Миянза во сне называет твое имя, зовет тебя, разговаривает с тобой. Почему? — Зачем слушать, что говорит женщина во сне? Ее и наяву не всегда нужно слушать. — Это так... Я сам иногда ошибаюсь и называю Ми-янзу именем первой жены, а первую жену — Миянзой. В своей семье и такое бывает. Но объясни мне, почему она не может забыть твоего имени? Объясни! Пургаза этот разговор начал тяготить, и, чтобы закончить его, он сказал: — Я ведь не спрашиваю, какие у вас отношения с женой,— это ваше дело, я здесь человек сторонний. У меня есть своя жена, своя семья, и не надо меня впутывать в ваши неурядицы. — Конечно, я и не стал бы тебя впутывать, если б она не призналась сама... — В чем? — удивился Пургаз.— В чем она могла признаться? Муж Миянзы набычился и через силу произнес: — Она сказала, что всегда любила тебя и любит до сих пор... Пургаз сжал зубы, чтобы не застонать, затаил дыхание. Наконец успокоился и сказал ровным голосом: 224 — В этом тоже нет моей вины. Когда я уезжал в Булгарскую землю, она была еще ребенком. А когда вер нулся — застал ее твоей женой. Мы и встречались с ней не больше двух-трех раз, да и то в доме ее отца.— Пургаз помолчал и добавил: — Прошу тебя, не думай о ней ничего плохого — между нами никогда ничего не было и быть не могло. Пургаз круто повернулся и пошел широкими шагами к дому, оставив стоять в раздумье мужа Миянзы. Эти подозрения не сулили ничего хорошего ни ему, ни родам. Младший сын Лемеся мог перенести свое озлобление на весь Обранов род, обвинив его и в коварстве, и в вероломстве, и в чем угодно. Нужно было чтото предпринять. Встретиться с Миянзой и вразумить ее? Если о такой встрече узнает муж, это только вызовет в нем новую вспышку ревности, и никому еще неизвестно, чем это может закончиться. «Нужно поговорить с ее матерью,— решил Пургаз.— Пусть вразумит свою дочь» . Руша сразу заметила дурное настроение мужа: — Что случилось, Пургаз? Ты не в себе... — Ничего не случилось,— оборвал Пургаз жену и сразу же устыдившись своей резкости, добавил мягче: — Ушмай заболел, это плохо. — Ну, об этом нечего печалиться. Ушмай — старый человек, поболеет и встанет. Старики часто болеют. — Хорошо, если встанет... Пургаз наскоро поел и опять собрался уходить. — Куда ты, Пургаз? — удивилась Руша. — Пойду все же проведаю Ушмая еще раз. — Проведай, может, ему станет легче. Когда Пургаз вошел в дом Ушмая, хозяин сидел за столом и хлебал гороховый суп. — Пургаз,— улыбнулся он гостю,— что это вы все всполошились? Я ведь не умираю. Отдохну день-два, и вся моя болезнь выйдет наружу. Ты на меня не смотри — делай свое дело. Ты уже поел? Тогда садись и слушай... Пусть люди не ленятся и ходят почаще на при стань, каждый день пусть ходят и толкаются среди куп цов. Там много интересного можно услышать, особенно от тех, кто приходит с княжеской стороны. Очень нужно знать, о чем думают в Олодимире, очень!.. Что-то долго о них ничего не слыхать. Смотри, Пургаз, не спи.— Ушмай поел и перебрался на лавку.— Нехороший сон видел. Будто слетелось на наш городок видимо-невидимо ворон. Сели они на стену и молчат. Это нехорошо. Пургаз . 225 — Черные вороны — это твоя болезнь,— объяснила ему жена. — Не знаю, не знаю, чья это болезнь,— Ушмай закрыл глаза, вздохнул глубоко.— Иди, Пургаз, да не забывай о моем сне... Пургаз поклонился и вышел с женой Ушмая. Он не стал перед нею лукавить, сразу же попросил: — Поговори со своей дочерью. Пусть не сходит с ума. Давно бы уж пора оставить девичьи мысли. Ты поняла меня? — Поняла, Пургаз, как не понять. А ведь это ты свел ее с ума, когда она была еще девчонкой. А что теперь с ней делать, и не знаю. Ведь она, глупая, открылась перед мужем! Ну, молчала бы да любила про себя. Не она первая, не она последняя. Сколько любят про себя до самой смерти и молчат! А вот у нее не хватило ума. Если уж так тяжело, открылась бы мне, мы бы вдвоем молчали — все легче, чем одной. — Скажи ей, пусть обо мне забудет,— упрямо повторил Пургаз. — Говорила уж не раз... Зря Ушмай не послушался меня. Не надо было выдавать её за сына Лемеся, ой не надо!1 Надрывала своими словами старая женщина сердце Пургаза, и не знал он, радоваться или печалиться этой безоглядной любви. Сам же он сохранил это чувство в самых тайных глубинах своей души. Через месяц после возвращения Пургаза от мокшан приехал наконец и Тумай. На этот раз он был разговорчив. — Объехал все селения,— доложил он Пургазу.— И эрзянские, и мокшанские. Говорил со старшими. Все согласились войти в наш род. Теперь наш род сильнее и больше рода Лемеся. — Ты, Тумай, все сделал хорошо,— кивнул Пургаз.— Но мы объединяемся не для того, чтобы один род похвалялся перед другим своей силой. Мы собираемся вместе, чтобы вся Мордовская земля стала сильнее и могла защитить себя и от половцев, и от княжеских людей. — Да. — Тебе лучше жить здесь, в городке,— предложил Пургаз.— Найдем дом, и перевози сюда свою семью. Надо, чтобы в городке жил кто-нибудь от каждого рода. 226 От Лемесей здесь живет его сын. Надо позвать кого-нибудь и от Тенгушей. — Надо. Пургаз решил сейчас же подыскать дом для Тумая. Но не успел он подняться с лавки, как в Дом старейшин вбежала бледная, испуганная жена Ушмая. — Пургаз! — крикнула она в отчаянии.— Иди скорее, Ушмай уже не может говорить! Пургаз усадил женщину на лавку: — Отдышись. Может, Ушмай не хочет говорить? Жена Ушмая села на лавку, прикрыла ладонью глаза: — Вай, Пургаз! Утром он встал и перебрался на переднюю лавку. Зачем, говорю, лег сюда? А он мне отвечает: теперь мое место здесь. Я испугалась, заплакала, а он стал успокаивать меня. А потом вздохнул и замолчал. Я его спрашиваю, а он молчит. Весь день молчит. Пургаз, у него отнялся язык! — Пойдем... Когда Пургаз вошел в дом, Ушмай лежал на передней лавке. Одна его рука покоилась на груди, другая бессильно свесилась. Пургаз наклонился к его землисто-серому лицу. Ушмай приоткрыл глаза: — Пришел... Хорошо. Я ждал тебя... — Как ты напугал меня,— вздохнул с облегчением Пургаз. Он уже боялся, что не услышит его последнего слова. — Пришло мое время, Пургаз,— Ушмай говорил тихо, но ясно.— Ухожу к деду Обрану. Похороните меня рядом с ним... — Вай, Ушмай! — обрадовалась жена.— Я думала, что тебя уже не слушается твой язык. Что же ты молчал — чтобы напугать меня? — Устал я от твоих разговоров... Дай мне поговорить в последний раз с Пургазом...— Ушмай долго молчал, собираясь с силами, потом словно опомнился: — Ты здесь, Пургаз? Пургаз взял его сухую холодную руку: — Я здесь, дядя Ушмай. Говори, что ты хотел сказать. — Хорошее дело начал дед Обран... Мы с тобой, как могли, продолжили его. Ну, а заканчивать его придется тебе одному... Собери вместе всех эрзян и мокшан. Пусть тебя поставят главой над всеми. Если бы здесь были старики рода, я бы взял с них слово, чтобы они поставили тебя... Кто-нибудь есть здесь? 227 Пургаз обернулся и увидел за спиной несколько стариков: — Есть, но мало, дядя Ушмай. Кто же думал, что ты так быстро ослабнешь. — Ослаб, очень ослаб... Ушмай вдруг начал жадно ловить ртом воздух, потом затих, тело его обмякло, и по лицу пробежала легкая судорога. Оно стало чужим и отрешенным. Пургаз почувствовал, как рука Ушмая, которую он продолжал держать, наливается тяжестью. Он положил эту тяжелую и холодную руку на грудь покойного, поднялся и отошел в сторону. Жена Ушмая с плачем упала на тело мужа. Кто-то сорвал с окна кожу, и легкий сквозняк зашевелил на голове покойного седые волосы. Пургаз вышел во двор. Здесь уже толпились жители городка. Перед ним расступились, и он, ссутулившись и низко опустив голову, прошел через эту молчаливую толпу и направился к Дому старейшин. Смерть всегда приходит не вовремя. Но уход из жизни Ушмая был сейчас для Пургаза невосполнимой потерей. Какое дело они начали и как мало все-таки успели сделать! Как знать, придется ли теперь завершить начатое... Все будет зависеть от того, кого выберут главой рода. Если старики поставят Кижевата, рухнут все надежды. Сколько раз этот озлобленный одноглазый старик предлагал даже оставить Обранов городок и отдать его олодимирским князьям. Пургаз вошел в Дом старейшин и отобрал несколько вестников — пусть скачут к Лемесям, Тенгушам и Иню-шам и объявят о кончине главы рода Обранов. Больше здесь делать было нечего, и Пургаз пошел домой. Руша налила ему щей, нарезала хлеб и положила перед ним ложку: — Поешь, ты весь день ничего не ел. — А почему сами не садитесь? — Мы поели — ведь уже вечер. Пургаз и не заметил, как прошел день. — Кто теперь будет главой рода? — спросила Руша. Пургаз промолчал. Хотелось бы ему самому знать об этом. Но этого никому знать не дано. Соберутся старики и решат, кого поставить. Поспорят, пошумят, как принято, может, даже поссорятся, а потом выберут достойного. Пургаз не очень-то надеялся, что выберут 228 его, хотя на то и была воля Ушмая,— слишком молод. А молодых во главе рода не ставят. Но его печалило не то, выберут его или не выберут. Главное, чтобы дело, их с Ушмаем дело, было завершено. Ведь сколько родов уже объединили! Почти вся Мордовская земля была связана словом. А это немало!.. Всю ночь не мог уснуть Пургаз. Одни и те же мысли кружились в его голове, словно назойливый пчелиный рой. Нет, не вовремя, очень не вовремя скончался Уш-май!.. 3 Мужчины обмыли тело покойного, одели во все белое, сверху затянули боевой панцирь из бычьей кожи, прицепили к широкому ремню длинный меч и положили в выдолбленную дубовую колоду. После того как женщины семьи оплакали его, колоду вынесли из дома и приладили на дровни. Хоронить повезли на родовое кладбище в Кошаево. Длинная скорбная процессия потянулась из главных ворот городка. Хоронить Ушмая приехали люди от всех родов, к кому посылал Пургаз. Поздно вечером колоду с телом внесли в кошаевский дом Ушмая, и всю ночь доносились из него горестные вопли женщин. Утром следующего дня мужчины подняли колоду на руки и отнесли на кладбище. Как и просил Ушмай, место его вечного покоя выбрали рядом с могилой Обрана. Колоду опустили на веревках в могилу и положили рядом с покойным топор, лук со стрелами и его знаменитое, известное всем стражникам городка, длинное копье. У свеженасыпанного холмика земли провели моление, к которому зарезали двух быков и несколько баранов. Старейшина молян попросил Великого бога, чтобы он принял усопшего в другую жизнь и дал ему покой. Потом он обратился к теням дедов и прадедов, к старику Обрану, чтобы отвели они покойнику почетное место в другой жизни и были с ним добры и приветливы. Разошлись в сумерках. Пургаз пригласил с собой в дом Онекея стариков Тенгуша и Инюша с сыновьями. Онекей поставил на стол жбан холодного пуре. Помянули Ушмая и пригласили его тень за стол. Налили миску мясных щей и положили ложку. Насытившись и отяжелев от пуре, старики вытерли с лиц обильный пот и приступили к разговору. 230 — Я бы посоветовал вашим старикам,— сказал Тенгуш Онекею,— поставить главой рода Пургаза. Знамо, он молод, но стоит трех седобородых. Инюш не расслышал, о чем говорит Тенгуш, и переспросил сына. Тумай нагнулся к отцу и прокричал ему в ухо: — Пургаза! Главой! — Да, да! — замотал головой Инюш.— Я бы сказал то же самое. Но кто нас услышит? — Главой рода хочет стать Кижеват,— сказал Оне-кей.— Он и в самом деле из всех старших Обранов остался один. До Тумая только сейчас дошел смысл слов отца, и он встрепенулся. — Почему наши слова никто не услышит? — он обвел всех горящим взглядом.— Мы объединили наши роды, и за кого будем стоять, тот и станет главой! — Все равно это дело ихнее, не наше,— успокоил Тумая Тенгуш.— Если мы будем вмешиваться в дела других родов, тогда все они попадут под одну руку. А нам такое не подходит. Тенгуш сказал то, о чем думал все эти годы после поездки в" Булгарскую землю сам Пургаз,— над всеми родами должен быть один хозяин! Но он ни с кем еще не делился своими мыслями. Вот уже и Тенгуш говорит: «Нам такое не подходит» И Тенгуш дальше своего плетня ничего не видит! Пургаз промолчал и на этот раз, он лишь сказал, что все главы родов должны действовать заодно. — Тогда между родами,— добавил он,— не будет ссор и мелких раздоров. — Без споров и ссор не обойтись,— упорно продолжал Тенгуш.— Когда в одном доме живет много людей, всегда найдутся двое, которые поссорятся между собой. И каждый будет тянуть в свою сторону. Поэтому-то умный хозяин и ставит для каждого сына отдельный дом! — Умного хозяина сыновья слушаются,— проговорил Онекей, ни на кого не глядя. — Слушаются,— поддакнул Тенгуш,— если он не выпускает плеть из рук. Старик Инюш сонно хлопал глазами и, видно, мало что расслышал из всего этого разговора. — Однако, старики, пора спать,— сказал он и зев нул.— У меня уже давно слипаются глаза. 231 Женщины постелили гостям на лавках постели, а сами пошли спать с детьми в паникудо. За ними пошел и Онекей. Пургаз вышел проводить брата. Ночь была морозная, лунная, тихая. В закуте шебуршили неспокойные овцы, чавкал под копытами переступавших с ноги на ногу коров жидкий навоз. — Не волнуйся, брат,— сказал Онекей, глядя на задумчивого Пургаза.— Кроме тебя некого ставить главой рода. — Разве я волнуюсь из-за этого! — Надо волноваться и из-за этого. А из обранов-ского рода больше ставить некого. Мы с Промзой уже все обдумали, будем стоять за тебя. Сами мы на это место не годимся. — Отчего же не годитесь? — ухватился Пургаз за слово брата.— Как бы хорошо было, если б главой стал кто-нибудь из вас! Больше мне и мечтать не о чем. А я во всем бы помогал вам, как помогал и Ушмаю. Очень я боюсь, брат, если это место займет Кижеват... — Кижевата могут выбрать только слепые,— усмехнулся Онекей. — Среди слепых и кривой — хозяин... Ну, иди спать. А в доме Кижевата тоже не спали. Хозяин пригласил к себе старика Лемеся. И когда женщины, убрав со стола, ушли спать, в доме остались трое — гость, хозяин и Промза. — Главой рода,— сказал Лемесь,— надо ставить старого человека, вроде тебя, Кижеват. Так было всегда. — Да, да! Старого человека,— вздохнул Кижеват.— Что проку от молодого? Разве хватит у него ума быть главой? «У тебя хватит,— беззлобно подумал Промза.— В собственном доме не можешь навести порядок, а туда же...» — Молодые теперь все больше оглядываются на чужие земли,— продолжал Кижеват.— Учатся у них, как жить. А о своих старинных обычаях забывают. Что ж это получится, если мордва забудет свои обычаи? — Не будет мордвы,— согласился Лемесь.— Чужие обычаи и чужие порядки нам не нужны. Мы не половцы и не булгары, мы — мордва! — Мордва, мордва,— закивал Кижеват. — Не нравится мне и это... сгребание всех родов в кучу. Ну, хорошо, притянули к себе Тенгуша — его род эрзянский. Но вот зачем нам связываться с мокшанами, 232 никак не пойму! — Лемесь откинулся на лавке и посмотрел на Кижевата.— Зачем нам эта обуза? — Не надо, не надо нам мокшан! — затряс головой Кижеват и закашлялся.— Мы их... мы их отделим от себя! — Смотрите, чтобы вас не отделили,— не выдержал Промза.— С мокшанами род Инюша стал вдвое сильнее и больше. Разве плохо, если вся Мордовская земля станет единой? — А что в этом хорошего? — поднялся Кижеват.— Мы, эрзяне, живем на своей земле! А они пришли со стороны. И русские пришли со стороны. Их надо гнать туда, откуда они пришли! — голос Кижевата поднялся до крика, он размахивал руками, брызгал слюной.— Всех надо разогнать! Вот поставят меня главой рода, я всех разгоню! Я думаю, Лемесь, ты поддержишь меня. Лемесь теперь удивленно смотрел на Кижевата, он не ожидал от него такой прыти. Он вовсе не рассчитывал видеть такого главу рода. Он хотел иметь того Кижевата, к которому привык и которого легко подмять под себя. Лемесь уже видел себя первым среди всех глав родов. Если выберут Пургаза, ему первым не быть. Это Лемесь понимал. И чтобы остудить пыл Кижевата, он сказал спокойно: — Ну, зачем разгонять мокшан и русских? Пусть живут, как и жили, но только без нас. Русским разрешил селиться у нас сам Обран, и не станем нарушать волю покойного. Кижеват сник. — Знамо, пусть живут...— согласился он и замолчал, уставившись единственным глазом на пламя лучины. Промзе надоели эти пустые разговоры, и он пошел спать в свой дом. После того как Кижеват взял вторую жену, Промза построил себе отдельный дом. Он нащупал в темноте постель Рузавы и осторожно залез под теплое одеяло. Надо сделать все, чтобы выбрали Пургаза. Если главой поставят Кижевата, это обернется бедой не только для рода Обрана, но и для всех мордовских родов, которые с таким трудом и столько лет собирали Пургаз с Ушмаем в одно единое. Кижеват разрушит все в один миг, одним словом. Надо биться за Пургаза. Промза верил в него и решил стоять за младшего брата до конца. Еще ночью была ясная и тихая погода, а к утру поднялся ветер, небо заволокло тучами и посыпал крупный 233 густой снег. Тенгуш и Инюш поторопились уехать, пока не замело дорогу. Даже не стали ждать, когда выберут нового главу обрановского рода. — Это ваше дело,— сказал Тенгуш,— кого выберете, тот и станет главой. Лемесь остался. Он даже пришел в кошаевский Дом старейшин и, пока собирались люди, успел поделиться с ними своими мыслями. Припугнул, что, если они не выберут Кижевата, он отделится от них. А что может Обранов род без Лемеся? Если придут княжеские люди, они истопчут его конями! Промза убеждал мужчин, что если не выберут Пур-газа, будет плохо не только Обранову роду, но и всем мордовским родам. И если придут дружинники, то они вытопчут своими конями все роды по отдельности. Пургаз в разговоры не вмешивался. Стариков в Доме старейшин собралось мало. Никто из них, как и Кижеват, не участвовал в битве за городок. Больше было молодых, которые о сожжении Обра-нова городка слышали только из рассказов матерей и бабок, хоронивших своих мужей и сыновей. Старики согласились, что выбирать надо кого-нибудь из внуков Обрана. Подходящими для этого им казались Кижеват, Промза, Онекей и Пургаз. Промза и Онекей сразу же высказались в пользу Пургаза. — Вспомните, кто укреплял городок и объединял мордовские роды, когда болел Ушмай! — говорил Пром за.— Все это делал Пургаз! Тогда один старик вспомнил и другое. — Я был при кончине Ушмая,— сказал он,— и слышал его последние слова. Он велел, чтобы главой рода стал Пургаз! Такова была воля Ушмая! — Воля Ушмая нерушима! — Ушмай не оставил бы нам плохого человека! — Что значит слово покойного? — пророкотал густой бас старика Лемеся.— Надо слушать живых людей. Ставьте главой рода Кижевата! — Кижевата! — Пургаза! Зашумела, зашевелилась толпа, поднялись над головами сжатые в кулак руки. И весь этот шум покрыл резкий голос Промзы: — Люди! Мы выбираем главу не для лемесевского рода! Кого вы слушаете? И люди опомнились: 234 — Правильно! — Пусть Лемесь помалкивает, коли уж пришел сюда... Лемесь побледнел и поднялся с лавки. — Пойдемте отсюда,— велел он сыновьям.— Здесь нас за людей не считают! Наступила тяжелая тишина. Люди расступились и пропустили старика с сыновьями к дверям. Пургаз не знал, что делать,— ничего хорошего это не обещало. Он уже готов был броситься вслед за Лемесем, вернуть его — пусть выбирают хоть Кижевата, хоть кого хотят! Но он быстро опомнился: «Гнев Лемеся в будущем можно и смягчить, но выбор Кижевата поправить будет уже невозможно» . Хлопнула дверь, и люди снова разговорились: — Придет время, еще поклонится! — Нечего лезть в чужие дела! — Советчики нашлись! — Давайте выбирать сами! За Кижевата стояли старики, соблюдали древний обычай: все-таки старший внук Обрана. И хотя стариков было мало, к их голосам прислушивались молодые. Наконец к обеду все устали от криков и толкотни, и тогда старейшина молян велел: кто стоит за Пургаза, пусть останется в Доме, кто за Кижевата — пусть выйдет. Вышло несколько стариков. Так Пургаз был выбран главой рода Обрана. Старейшина молян объявил, что завтра он назначает моление всего рода, и люди стали расходиться. Кижеват шел в снежной круговерти и не видел дороги. Второй раз ему не удалось стать главой рода. И опять этот Пургаз! Всю жизнь он стоит у Кижевата на пути. Кижеват бормотал про себя злые слова и не мог утешиться. Дома женщины сразу же догадались, что он потерпел неудачу, и ни о чем не стали даже спрашивать. Молчали долго, и наконец Парава не выдержала: — Куда лезешь в главы рода? Ты посмотри на себя — какой из тебя глава! Тебя даже кошка не боится. — Вот возьму кочергу, небось забоишься! — прохрипел Кижеват и поднял руку. — Ты только и умеешь, что хвататься за кочергу,— усмехнулась Парава. Литава тоже ни во что не ставила Кижевата, однако, только чтобы досадить Параве, заступилась за него: — Чего привязалась к человеку? Знать, и вправду за хотела попробовать кочерги... 235 — Тьфу вас!..— плюнула Парава и отвернулась. Промза не пришел, и за стол сели без него. Промза так обрадовался за Пургаза, что решил пойти с ним к Онекею, чтобы вместе отпраздновать победу. Все получилось так, как они задумали! И только дома Промза, к своему удивлению, увидел на лице брата печаль: — Ты что, не рад? — Меня беспокоят Лемеси... — Нашел заботу! — рассмеялся Промза.— Пусть идут своей дорогой! — Дорога у нас с ними одна, Промза. Если каждый из нас станет выбирать свою тропу, на Мордовской земле не будет лада. Род Лемеся — в самой середине нашей земли, это сильный род. Они плавят железо и медь, а мы до сих пор делаем только брошки да булавки. Эти безделушки не принесут нам богатства. — Почему же? — возразил Промза.— Наши люди делают и кадки, и колеса, и сани. Разве этого мало? — Железо немного плавят и Инюши,— добавил Оне-кей. — Нам железа нужно не немного! — огорчился Пур-газ непонятливости братьев.— Надо чтобы у каждого взрослого мужчины были свои мечи и копья. Довольно уж покупать их у булгар. — Что ж теперь делать, коли ушли? — развел руками Промза.— Не идти же к ним на поклон? — Если надо, нетрудно и поклониться. — Идти на поклон к Лемесям? — подивился Промза.— Ты ли это говоришь? Обранов род еще никому не кланялся! — Пойми, Промза, если олодимирские князья прогонят нас из Обранова городка, куда мы пойдем? Вот то-то и оно... И останется нам идти только к Лемесям. Если они с нами не помирятся, они нас на свою землю не пустят. Будем искать чужие земли? Теперь Промза все понял. — Далеко смотришь, Пургаз. Не зря мы тебя* выбрали главой. Ну, что ж, можно поклониться и Лемесям. — Вот вы с Онекеем и поедете. — Почему мы? — Вы тоже внуки Обрана. А мне идти нельзя. На то есть причина. Уж поверьте мне на слово. — Верим, Пургаз,— Онекей хлопнул его по плечу и позвал женщин.— Сейчас мы поедим и выпьем доброго пуре! 236 И ты, Промза, Оставайся — мои женщины накормят тебя не хуже твоих. Они сели за стол, и Онекей велел зажечь еще лучину, чтобы в доме было светло и празднично. 4 Пургаз не стал задерживаться в Кошаеве, и через день после избрания вернулся в городок. Неужели никто из Лемесей так и не приезжал в Обран ош? Нет, никто не приезжал. Даже младший сын Лемеся оставил свой дом в городке. Он-то уж должен приехать, ему-то с семьей здесь надо жить! Несколько дней ждал Пургаз его приезда, но так и не дождался. Случилось то, чего больше всего опасался Пургаз: Лемеси отделялись. И он послал в Кошаево за Промзой. Промза приехал на следующий же день. — Собирайся, брат,— сказал, вздохнув, Пургаз.— Бери с собой Онекея и поезжайте к Лемесям. Не думаю, чтобы внуки Обрана не тронули старое сердце друга нашего деда. — Конечно, лучше бы поехать тебе самому,— вздохнул Промза.— Но я понимаю, что тебе нельзя. — Что ты понимаешь? — Ходит нехороший слух о тебе и Миянзе, и ты знаешь об этом. Говорят, что в молодости ты был близок с ней. Может, потому Лемеси и осерчали на тебя? — Что ты говоришь, Промза! Всем известно, что перед моим отъездом к булгарам она была совсем зеленая девчонка. Зачем говорить об этом? Причина в другом. Лемесю очень хотелось поставить главой рода Ки-жевата, чтобы крутить им, как ему хочется. Старик заботится только о своем роде, до других ему дела нет. И надо их удержать, не доводить дело до большой ссоры. От этого никому не станет лучше. Так и объясни Лемесям. — Объясним, Пургаз, если он захочет понять... В тот же день Промза с Онекеем двинулись к Лемесям на берег реки Тёши, что неподалеку от Кошаева. А еще через два дня пришел Тумай и рассказал, что старик Лемесь приезжал к его отцу и уговаривал отделиться от Пургаза. За это он обещал Инюшам уступить часть леса на берегу реки Пьяны, из-за которого между их родами идет давнишняя распря. 237 1 — И что же ответил твой отец Лемесю? — спросил Пургаз. — Он ответил, что весь лес и без того наш и что нечего уступать то, что принадлежит нам по праву. — Хорошо сказал твой отец... Лес у реки Пьяны всегда принадлежал вашему роду, и мы не отдадим его Лемесям. Так и скажи отцу — в этом споре я буду стоять на вашей стороне. — Скажу. После этого разговора Пургаз уже не верил в успех переговоров Промзы с Лемесями. Если уж Лемесь уговаривает других отделиться от Обранова рода, то к чему же он станет мириться сам! Теперь он будет хвататься за любую причину, чтобы еще глубже вбить клин между родами. Домой Пургаз пришел в сумерки. — Опять весь день голодный,— встретила его упреком Руша.— Совсем ноги таскать не станешь. — Ничего,— улыбнулся Пургаз,— зато ты у меня резвая. С тех пор как Пургаз привел в дом мать Руши, она привезла из Кошаева и сына. Мальчик очень привязался к отцу и, кажется, любил его больше матери и бабки, все же мужчины! Пургаз подбросил сына до потолка и усадил рядом с собой за стол. Два светильника слабо освещали дом, но зато за ними не нужно было следить, как за лучинами,— чадят себе, и пусть чадят. Пургаз поел с сыном, достал с полки книгу и стал читать про себя. Совсем не остается времени для чтения, а как хочется побольше узнать, как живут люди в других землях, что делают, чем торгуют. — Пургаз,— попросила Руша,— ты бы почитал нам сказки или песни. Давно не слушали. — Разве там написано по-нашему? — удивилась мать. — Нет, там написано по-булгарски. — И не по-булгарски, а по-арабски,— поправил жену Пургаз. — А что же мы поймем, коли написано не по-нашему? — спросила недоверчиво мать. — Пургаз умеет пересказывать по-нашему,— не упустила случая похвалить мужа Руша. — Обязательно почитаю,— пообещал Пургаз,— только не сегодня. Он любил читать сказки, когда на душе было спокойно и не тяготили его никакие заботы. До сказок ли 238 теперь! Тумай совсем расстроил его. Не шли в голову рассказы о чужих землях и великих водах, и Пургаз поставил книгу на место: — Пойду пройдусь... Он вышел во двор и помянул недобрым словом Леме-сей. Обходить городскую стену и проверять стражу должен был каждый вечер младший сын Лемеся. Теперь его нет, и Пургазу, как и раньше, приходится этим заниматься самому. «Надо поручить это Тумаю», — подумал он и решил заглянуть в Дом старейшин. Сменные стражники, как всегда, играли в шашки. Увидев Пургаза, они поднялись, но новый глава рода махнул рукой: — Играйте, беды от этого нет. — Да уж так наигрались, что носы и лбы болят. Пургаз сел рядом и стал наблюдать. Игра была очень простой, но азартной. На стол разбрасывали расколотые пополам кругляшки. Их нужно было щелчком пальца стукнуть одной шашкой по другой, лежащей точно так же, и при этом не задеть другие шашки. Выигрывает тот, кто наберет больше шашек. И сколько он их наберет, столько щелчков и получит проигравший по носу или по лбу,— как уговорятся. Побитым никому не хочется оставаться, а поскольку игра всегда идет с переменным успехом, то и щелчки раздаются в бесчисленном количестве. Но и эта забава не отвлекла Пургаза от тяжелых мыслей. Онекей, конечно, будет больше молчать — не очень-то он разговорчив, но его присутствие поддержит Пром-зу. Поэтому главная надежда была на Промзу. Неужели ему не удастся убедить Лемеся?.. Промза приехал в городок через пять дней, оставив Онекея в Кошаеве. Поездка ничего не поправила. Старик Лемесь сразу дал понять, что пока во главе Обранова рода стоит Пургаз, им не о чем разговаривать. Когда Промза сказал Лемесю, что Пургаз переживет его, старик напомнил о своих сыновьях. Лемесь грозил вечной враждой. — Что ж теперь будем делать? — спросил Промза. — Объединяться,— ответил Пургаз серьезно. — Ты что, смеешься? — Смеяться не над чем, Промза, все равно надо объ единяться. 239 — Ну и как же ты думаешь это делать? — Если они не хотят с нами разговаривать, найдем другое средство. — Какое? — Ну, мало ли! — уклонился Пургаз от прямого ответа.— Поищем. Ты лучше скажи, когда ты думаешь переезжать в городок? — Как — переезжать? — удивился Промза.— А кто за меня будет работать дома? Да Кижеват ни за что не согласится отпустить меня! — А мы его и не спросим. Нанимай работников и переезжай. — И что я тут буду делать? — Учить молодых ребят драться. — Ты что задумал? — спросил подозрительно Промза.— Уж не биться ли с кем? — Я этого никогда не задумывал. Но задумать могут другие и битву нам могут навязать в любой день. Нам надо по примеру русских князей всегда иметь при себе людей, готовых в любой момент выйти на битву. И эти люди должны быть здесь, в городке, неотлучно! — А кто их будет кормить? — Будем собирать со всех дань зерном. В Кошаеве построим амбары и станем хранить там хлеб. А здесь построим для них дома. Промза недоверчиво посмотрел на брата. — Это дело долгое,— успокоил его Пургаз.— Но на чинать надо сегодня. Весной, как только растаял снег, Пургаз приехал в Кошаево и наметил места, где ставить амбары. Для строительства он нанял несколько работников и запретил использовать их в поле и на корчевке — к осени амбары должны быть готовы принять хлеб. Сам Пургаз с утра до ночи работал вместе со всеми — расчищал место под амбары, валил деревья, ошкуривал их, помогал готовить венцы. В дом Онекея возвращался уже затемно. И вот в один из таких вечеров он и встретил вдову Ушмая. Старая, видно, ждала его — она появилась неожиданно из-за дома и поклонилась. — Мне надо поговорить с тобой, Пургаз. Вчера я вернулась от Лемесей — ходила проведать дочь... Плохо ей у них, Пургаз. — Ты ждешь от меня помощи? 240 — Нет. Чем ты можешь помочь? Просто подумала, может, ты хочешь знать о ней. — От этого ей легче не станет. Но ты ведь не об этом хотела поговорить? — Не об этом,— кивнула старая.— Миянза предупреждает тебя: остерегайся Лемесей. Она слышала, как старик Лемесь сговаривался с сыновьями тебя убить. Вот это Миянза и просила передать тебе. — Пусть будет ей за это благословение Великого бога. И за что же они хотят меня убить? Кажется, я не собираюсь делать им ничего плохого. — Об этом, видно, знают только Лемеси. Больше она мне ничего не сказала. Утром Пургаз взял с собой трех верховых и поехал в городок. Он никак не мог понять причину такой озлобленности Лемесей. Не из-за Миянзы же они хотят мстить ему! Он ведь все объяснил ее мужу, и после этого у него не должно остаться и тени подозрений. Нет, это, видно, старый Лемесь взялся за козни. У главных ворот городка он встретил Тумая, отозвал его в сторону и спросил, не приезжал ли кто из рода Лемесей. — Не приезжал,— коротко ответил Ту май. — Если кто появится, скажешь мне. — Скажу. — И еще вот что, Тумай. Привесь-ка к поясу меч. А не любишь носить меч, ходи с копьем. С копьем сподручнее. — Сподручнее,— согласился Тумай и не удивился неожиданной осторожности Пургаза: глава рода больше знает. После весеннего сева приехал Промза. Пургаз велел ему собрать в городок всех молодых внуков и правнуков Обрана. — У нас должна быть надежная стража,— пояснил он Промзе.— Ты будешь над ними старшим и научишь их владеть оружием. — Не против Лемесей ли ты собираешь эту силу? — никак не мог понять Пургаза Промза. — Против них я приготовлю другое, то, чего они совсем не ожидают. На это еще будет время. А теперь знай: они собираются убить меня. И никому об этом не говори. Промза оторопел, он совсем не думал, что Лемеси могут дойти до такого. 241 — Откуда тебе известно? Не ошибаешься ли? — Не ошибаюсь. Об этом мне сказал надежный человек. Так что смотри, Промза, за людьми с их стороны. — Я отрублю им головы! — Ну зачем же сразу рубить? Можешь погубить и невинного. Они ведь могут подослать и чужого человека. — Буду смотреть,— Промза понял, что осторожность брата не напрасна.— Завтра же пошлю верховых по селениям — пусть собирают парней. С Лемесями Пургаз решил поступить просто. Он задумал втравить их в распрю с Инюшами из-за леса у реки Пьяны. И когда страсти между родами накалятся, выступить их примирителем. И если Лемеси заупрямятся, пригрозить им взять сторону Инюшей. Лемеси должны будут понять, что лучше жить с соседями в мире, чем грозить им. В середине лета Пургаз посоветовал Тумаю отправиться в свое селение: скоро наступит время сбора лесного меда, и нужно хорошенько охранять Пьяновский лес от Лемесей. — Весь мед с этого леса принадлежит людям вашего рода,— добавил Пургаз.— И вы не должны уступать Ле-месям ни капли. — Не уступим. — Не сладишь с ними своими силами, дай знать мне, и я пришлю тебе помощь. — Слажу,— стукнул копьем о землю Тумай. Он уехал и как сквозь землю провалился. Пургаз стал волноваться — уж не прикончил ли старик Лемесь самого Тумая... Первая весть пришла в конце лета. Пур-газу передали, что между двумя родами завязалась настоящая битва. Лемеси сожгли у Инюшей три селения и теперь собираются напасть на их родовое. Почему же Тумай не обращается за помощью? Ждет, когда вырежут весь его род? Пургаз велел Промзе быть наготове, но не хотел опережать события. Наконец в самом начале осени Тумай со своими людьми вошел в городок. На телеге он привез двух сыновей Лемеся: старший, Важдай, был связан, младший истекал кровью. — Вот,— кивнул Тумай в сторону пленников. — Вижу,— сказал Пургаз.— Рассказывай. События происходили так, как и предвидел Пургаз. Люди Лемеся вошли в лес, но Тумай прогнал их. Через день они снова вернулись, и Тумай снова их прогнал. 242 Тогда разгневанный старик Лемесь велел собрать много людей, двинулся на Инюшей и стал жечь его селения. В этой битве погиб старый Лемесь и был ранен его младший сын, муж Миянзы. И все же Инюши не выдержали натиска Лемесей и отошли в лес. А ночью Тумай набросился на сонных Лемесей, разогнал их и взял в плен братьев. Пургаз велел позвать вдову Ушмая и передал ей мужа Миянзы, чтобы она перевязала его раны и подлечила, как может. Со старшим сыном Лемеся Важдаем Пургаз решил поговорить. Он позвал с собой Тумая с Промзой, и все вместе они вошли в Дом старейшин. — Садись,— Пургаз показал Важдаю на лавку и велел отдыхающим стражникам выйти. Важдай сел и опустил голову, не глядя ни на кого. Когда стражники вышли, Пургаз закрыл за ними дверь и подошел к Важдаю. — Ну и чего вы добились? — спросил он, глядя сверху на темную, поросшую волосами шею Важдая.— Началось с ссоры, а кончилось смертью отца. Неужели вам не хочется жить со всеми мирно, без драк?.. Ладно, мы отпустим тебя с братом, если дашь слово оставить лес за Инюшами. Он по праву принадлежит им. — Этот лес наш! — вскинул голову Важдай. — Нет, наш! — крикнул Тумай. — Тихо! — остановил снова готовую разгореться ссору Промза.— Я знаю, как было с лесом. Он всегда принадлежал Инюшам, но когда ваш род почувствовал в себе силу, он захватил его у них. — Так было,— подтвердил Пургаз.— И последняя битва решила окончательно, чей он. Видно, так повелел Великий бог. — Битву выиграли мы! — Важдай вскочил с лавки. — Тогда почему же в плену ты, а не Тумай? — удивился Пургаз.— Лучше помолчи, победитель. Дай слово и уходи домой. Важдай сел и отвернулся: — Ладно... — Дай слово! — Я не буду нападать на них! — закричал Важдай и, опустив голову, тихо добавил: — Даю слово... — И еще дай слово держаться с нами заодно,— потребовал Пургаз. — Даю слово,— Важдай еще ниже опустил голову, и казалось, что он вот-вот заплачет. Плечи его передернулись, 243 но он сдержал себя и поднялся, гордый, замкнутый. Ни на кого не глядя, никому не кивнув, он прошел до двери и, рывком распахнув ее, вышел во двор. Пургаз повернулся к Промзе: — Вот видишь, и не пришлось кланяться. Промза молча кивнул и проглотил тугой ком. Пургаз не успокоился на этом и решил довести дело до конца. Он поехал к Лемесям на выборы нового главы рода. Он не верил Важдаю и добился того, что главой рода выбрали среднего сына покойного старика — рассудительного и уравновешенного Ботая. Муж Миянзы скончался от тяжелых ран. 5 Новые амбары наполнили осенью зерном. Дань пока собрали только с двух родов — Обрана и Инюша. Дань собирали время от времени и раньше — беличьими, лисьими и куньими шкурками. Меха продавали булгарским купцам, а деньги, вырученные за них, шли на нужды рода. Зерно, собранное в амбарах, предназначалось для городской стражи. А следующей весной в городке стали рубить новые дома. Но теперь Пургаз велел ставить их так, чтобы для проезда оставались широкие улицы, как в Великом городе. Для этого пришлось снести несколько старых домов. Старики заворчали, им не нравилось, что молодой глава рода вместо того, чтобы держаться за старые мордовские обычаи, ломает их и не обращается к ним за советом, будто их и вовсе нет. Их перестали приглашать даже в Дом старейшин и многих уже разослали по селениям. Теперь охраняли город только молодые мужчины, и даже огонь в очаге Дома старейшин поддерживать стали сопляки. Вот до чего дошло! Ворчали старики, однако — только между собой, Пургаз перестроил и свой дом. Он разломал старый очаг и на его месте поставил печку с дымоходом, что-то похожее на булгарскую печь. Руше это не понравилось. — Перемерзнем все зимой,— ворчала она.— Куда запрятал весь огонь? — Я не огонь запрятал, а дым и сажу,— пояснил ей Пургаз.— А придет зима, тогда и скажешь, тепло ли тебе 244 будет. Ты ведь жила в Великом городе у сестры муллы, неужели мерзла? . — Тогда было и без печки тепло... И совсем удивил он людей, когда булгарские купцы привезли ему по его просьбе оконное стекло. Правда, в дороге половина стекол побилась, поэтому Пургаз застеклил только два окна: одно у себя, другое — в Доме старейшин. Стекла оказались мутноватыми, с пузырьками, но все же это была не кожа, свет через которую доставал только до подоконника. На это невиданное чудо приходили смотреть не только горожане — люди приезжали даже из далеких селений. — Если бы во всех домах сделать такие ставни,— мечтали одни.— Сразу увидели бы свет! — На такие прозрачные ставни у нас не хватит беличьих шкурок,— напоминали им другие. И тогда Пургаз решил послать в Булгарскую землю за счет родовых денег несколько парней, чтоб они могли обучиться стекольному делу. Он посадил их в челны и передал письмо Илхаму, в котором просил найти для них хороших мастеров. Тумай переселил в городок близких себе людей и по примеру Промзы стал учить их владеть оружием. Издавна повелось, так было и при Обране, и при Уш-мае, посылать своих людей на пристань, где они могли узнать о всех новостях от приезжих купцов и пришлых людей. Новости могли быть разные, и Пургаз не очень-то доверял им. Но главное — все эти новости приходили на пристань слишком поздно. И Пургаз заручился помощью надежных людей в самом Владимире. Они передавали ему из-за Оки самые важные новости, которые еще только рождались в головах князей и дружинников. Надежные люди были у него и в Великом городе. Илхам был близким для него человеком и часто сообщал ему, что думают и замышляют во Владимире. Пургаз доверял Илхаму, однако все же считал, что не лишне знать, что думают и замышляют и в самом Великом городе. Пока и с запада, и с востока дурных вестей не поступало, поэтому когда подошло время жатвы, он с легким сердцем отпустил людей по селениям помогать своим семьям, и сам со своими женщинами и детьми поехал в Кошаево, оставив вместо себя Тумая с небольшим отрядом стражников. В этом году на новом поле, после корчевки, рожь стояла стеной. Словно частокол, вставали за жнецами 245 плотные тугие снопы. Дни стояли жаркие, безветренные. Два работника, которых держал теперь Онекей, не успевали подвозить холодную родниковую воду — ее пили, смешивая с кислым молоком. Совсем никудышным жнецом оказался Пургаз. На первом же снопе чуть не отрезал себе палец. — Ну какой из тебя жнец! — сказала Руша, перевязывая ему порез.— Чем жать собственные пальцы, сходи лучше на речку, отдохни. Справимся и без тебя. — Да,— согласился Пургаз,— видно, придется тебе работать за двоих. — Тогда лучше уж я стану жать за троих. — Почему за троих? — не понял Пургаз. — У тебя ведь нет второй жены, вот я и буду работать за нее. — Ты что, может, хочешь, чтобы я взял вторую жену? — Вай, Пургаз! Пусть Великий бог сохранит тебя от этого. — Что же ты тогда вспоминаешь о второй жене? — не понял Пургаз. — А то, что я буду работать за троих, только бы ты ее не брал. Пургаз рассмеялся. Он никогда не думал о второй жене. У него и так в доме две женщины, которые справляются со всем хозяйством. Да и велико ли это хозяйство! Одна корова, которую держат из-за детей. Много жен нужно тому, у которого большое хозяйство, а ему они совсем ни к чему. — В самом деле, схожу-ка на речку... Он спустился к реке и сел в тени развесистой ивы. Здесь было прохладно. Над головой тяжело гудели мохнатые шмели. Он услышал сзади легкие шаги и обернулся. За его спиной стояла Миянза. — А, это ты... — Я, Пургаз. С тех пор как она уехала с мужем из городка, он не встречался с ней. И теперь смотрел и не узнавал в Ми-янзе когдато красивую и резвую девушку. Если что в ней и осталось от прошлого, так это только большие синие глаза. Но сколько в них было тоски и боли! — Как живешь, Миянза? — Отдыхаю от мужа... — Он сам позвал свою смерть. — Туда ему и дорога. Это Великий бог услышал 246 меня и освободил от него...— Миянза помолчала и сделала к Пургазу еще шаг: — Я теперь одна, Пургаз... — Почему одна? У тебя дети. — Лемеси не отдали мне детей. Они сказали, что дети принадлежат их роду,— Миянза опустила глаза и тихо сказала: — Пургаз, ты же любил меня, неужели оставишь одну? У меня, видно, на роду написано не быть первой женой. За тебя бы пошла и третьей, и четвертой... — Мне довольно и одной. Да и как ты войдешь в мой дом, что скажут люди? Могут ведь сказать, что твой муж погиб из-за ссоры со мной. Неожиданно прямо на них выбежали дочки Онекея, остановились в растерянности и, засмеявшись, бросились к воде. Миянза проводила их взглядом: — Ведь все равно когда-нибудь ты возьмешь вторую жену. — Нет, всегда буду жить с одной. — Мне бы от тебя ребенка... Боюсь в старости остаться одна. — Не бойся, Миянза,— вырастут твои дети и придут к тебе. Ты — мать. — Если бы твои слова дошли до ушей Великого бога...— Миянза повернулась и медленно пошла к своему полю. На ночь в селение уехали только те, у которых были маленькие дети, остальные остались ночевать в поле. Пургаз уложил под скирдой несколько снопов, и получилась мягкая и пахучая постель. — Какие новости рассказала тебе Миянза? — спросила Руша, укладываясь рядом с Пургазом. — Какие у нее могут быть новости? Жаловалась на свое одиночество. Лемеси не отдали ей детей. — Пусть снова выходит замуж. Пургаз хотел сказать, что Миянза пойдет только за него, но промолчал, не захотел расстраивать жену. Однако Руша женским чутьем поняла то, о чем не сказал Пургаз: — Миянза любит тебя до сих пор, И ты ее любишь, не скрывай. Пургаз вздохнул, нащупал в темноте ладонь жены: — Миянза очень изменилась. От той, которую я любил, ничего не осталось. — Это ничего не значит. Ты ее все равно любишь, я 247 это чувствую... Если хочешь, Пургаз, возьми ее второй женой — я не стану на тебя обижаться. Пургаз даже приподнялся: — А что ты говорила днем? Уже забыла? — Я говорила не о ней — о других. — Успокойся, никого не возьму — ни Миянзу, ни какую другую. Спи! Видно, не устала, что болтаешь до полуночи. Руша притихла. И теплая звездная ночь была тиха и покойна. Неожиданно эту тишину нарушил крик филина. Руша вздрогнула и испуганно прижалась к мужу. А филин кричал и плакал, будто разбуженный ребенок, нагоняя на Пургаза тоску и жалость. Может, Руша и права... Но любит ли он Миянзу сейчас так, как любил когда-то? Пургаз задумался и поймал себя на мысли: если уж задумался и не мог себе ответить на этот вопрос, значит, нет и той, прежней любви. Место любви заняла жалость... Пургаз осмотрел в Кошаеве родовые амбары. В двух еще оставалось прошлогоднее зерно, четыре стояли пустыми. Скоро наполнятся и эти. За амбарами следил Онекей, он же отправлял зерно в городок для стражников и для тех, кто жил там безвыездно. Не дождавшись конца жатвы, Пургаз выехал с двумя верховыми в Обран ош. В городке все было спокойно. — Тихо? — спросил Пургаз у Тумая. — Тихо. — Ничего не случилось? — Приходил медведь. — Куда приходил? — К воротам. Я думал, человек скребется, и спросил, чего ему надо. Он не ответил. Я посмотрел со стены и увидел, что он очень тепло одет,— человек летом так не одевается. Парни бросили в него палку, и тогда он заревел и удрал. — Повеселил вас немного? — Повеселил. — А от Лемесей никто не приходил? — Не приходил. Пургаз задумался. Конечно, старший Лемесь не простит Обранам обиды, но с Ботаем-то они разошлись по-хорошему! 248 — Скажи, Тумай, может, Ботай сердится на тебя, что ты связал тогда его старшего брата? — Сердится. — Нужно поговорить с ним, он ведь знает, что ссоры к добру не приводят. — Нешто связать и привезти? — спросил серьезно Тумай. — Да нет! — досадливо поморщился Пургаз.— Хватит уж связывать. Придется съездить к ним. Скоро будем собирать дань, надо заставить и их внести свою долю. В прошлом году они ничего не внесли. — Связать! — упрямо повторил Тумай.— Добром их не заставишь. — И все же попробуем добром. И не будем откладывать. Пургаз велел отобрать десяток парней, чтобы с утра и выехать верхами. — Седел-то у нас хватит? Тумай, какие же мы воины без седел? Вели наделать их больше. — Наделаем. У самого Пургаза седло булгарское, украшенное серебряными накладками, стремена медные. Очень удобное седло. Верхом ездить намного удобнее и быстрее, чем трястись по лесным дорогам на жесткой телеге. На третьи сутки пути лес кончился, и всадники выехали на обширную равнину, среди которой раскинулся небольшой городок Лемесей. Дальше, за рекой Тёшей, в низине, густо стояли дома большого селения. А за ним, за рыжими пятнами полей, снова шел дремучий бесконечный лес. Пургаз обернулся к всадникам: — Вот мы и доехали до самой середины Мордовской земли.— Он тронул жеребца и поехал вдоль невысокой изгороди к открытым настежь воротам.— Здесь людям некого опасаться. Прежде чем княжеские люди придут сюда, они должны пробиться через наши земли. За на шей спиной многие живут спокойно. Из ворот выскочил огромный лохматый кобель и с хриплым лаем бросился на нежданных гостей. Пургаз перегнулся в седле и достал его хлыстом. Кобель захлебнулся от бешенства. В воротах показался старик и отогнал пса. — Откуда приехали? — спросил он. 249 — Из Обран оша,— ответил Пургаз. Старик сдвинул седые брови, проворчал недовольно: — И чего разъезжают... Сейчас жатва, люди работают. — А может, мы помогать приехали? — весело крикнул один из всадников. — Проводи нас в Дом старейшин,— велел Пургаз,— и позови Ботая. Старик махнул рукой, приглашая следовать за ним. Всадники спешились. У Дома старейшин Пургаз велел им ждать его во дворе, а сам вошел в сумрачный, пропахший дымом Дом. Вскоре пришел и Ботай. Они поклонились друг другу, и хозяин предложил гостю сесть. — Вот приехал проведать тебя,— Пургаз сел и уперся ладонями в край лавки. — Пусть будет тебе за это благословение Великого бога,— поклонился опять Ботай.- Однако пойдем в мой дом, а твоих людей я велю накормить здесь. Дом Ботая большой, в три окна. Хозяин поставил перед Пургазом холодное мясо. — Поешь пока. Сейчас принесут что-нибудь. Надолго к нам? — Мне надо заехать еще к Тенгушу. Если не выгонишь, завтра уеду. — Что ты говоришь, Пургаз? Разве мы с тобой ссорились? Мы же не враги — друзья! — Друзья, Ботай, друзья,— успокоил его Пургаз. Пришла старуха, поставила на стол вареный горох. — Будешь пуре или лучше родниковой воды? — спросил Ботай. — В такую жару лучше воды,— Пургаз с удовольствием принялся за горох.— Как у тебя с хлебом в этом году? Ботай неопределенно пожал плечами: — Как всегда. — А с прошлого года много осталось? — Что осталось? — удивился Ботай.— Что запасли, то и съели. — Что ж, и в этом году будет так? — А как же иначе? Каждый год так. — Ну, а если в будущем году совсем не уродится, что станете есть? — Как всегда — желуди и липовую кору. — Кора не заменит хлеб. Нужно делать родовой запас. В прошлом году мы поставили шесть амбаров, два 250 из них и сейчас полны. А вам надо не шесть, а двенадцать амбаров,— у вас большой род. — Это что же, собирать зерно по селениям? — Конечно. Мы так и делаем. Ботай задумался: — Не знаю, понравится ли это людям?.. — Если люди не понимают, заставь их понять. Чем будешь кормить воинов, когда нападут князья или половцы? Они у тебя станут падать не от мечей, а от голода. — Надо подумать, Пургаз... — Думать уже некогда. Надо сейчас начинать строить амбары и собирать дань. И еще, Ботай. Не думай, что ты можешь укрыться от князей за моей спиной. Я ведь могу и не помешать им прийти к тебе. Понимаешь? Ботай не задумывался об этом и теперь, когда до него дошел смысл слов Пургаза, вдруг почувствовал себя беспомощным: — Ты этого не сделаешь... — Не сделаю, если буду знать, что вы тоже умеете драться, а не только спать. Ботай понял, о чем напомнил Пургаз, и обиделся: — Тумай тогда поступил нечестно. — Помолчи, Ботай! А жечь села честно? У Тумая было в три раза меньше людей, чем у вас. Но вы любите спать, а Тумай учит своих людей драться. Пошли к нему сотню парней, и он научит их, как надо держать в руке меч и копье. А когда они вернутся — научат других. Тогда у вас будет войско не хуже, чем у Олодимирского князя. — Вай, Пургаз! Ты хорошо сказал! Теперь я понимаю, зачем нужны амбары с зерном. Я соберу стариков и попробую уговорить их. — Ты глава рода, Ботай, и должен своих людей не только уговаривать, но и заставлять. Твой отец держал в руках и стариков. Пургаз вспомнил старого Лемеся. Он никого не упрашивал, он делал то, что считал нужным делать, и все ему подчинялись. Конечно, Ботай еще молод, и нужно время, чтобы поверить в мудрость главы рода. Но времени-то как раз и не хватает! Пургазу передавали, что между Ботаем и его старшим братом Важдаем не все ладится. После того как Важдая не выбрали главой рода, он все делает против Ботая. И еще говорили Пургазу, будто старики даже подумывают сменить Ботая и вы251 брать все-таки его старшего брата. Но если Ботай будет держаться за Обранов род, никакие старики не посмеют выступить против него. Это и дал понять Ботаю Пургаз. И когда Ботай понял это окончательно, он вдруг будто почувствовал на себе толстый воловий панцирь. 6 Утишить строптивость старшего Лемеся и обрести мудрость Ботаю помог Муромский князь. Он же помог Пургазу крепко привязать к себе этот непокорный род. Узнав о вражде двух мордовских родов, Муромский князь решил воспользоваться этим и зимой напал на мордовские селения близ Оки. Будучи уверенным, что Пургаз не придет на помощь своему врагу, князь действовал свободно и безбоязненно. Но как только Пургазу сообщили о нападении, он быстро собрал отряд и двинулся с ним в сторону Мурома. Дойдя до своего порубежного селения Порват, он остановился и стал ждать от Ботая вестей. Но Ботай почему-то не послал за помощью — выступил против князя один. Вот тогда-то муромская дружина и обрушилась на него. Сам Ботай чудом вырвался из вражеского кольца и бежал с несколькими людьми в леса. Князь, многих порубив, а многих взяв в полон, свободно двинулся по льду Тёши к селению и городку Лемесей. Только тогда в Порвате объявился Ботай. — Ты знал, что я давно жду тебя здесь? — спросил Пургаз. — Знал, Пургаз, но Важдай не велел идти к тебе. Забудь обо всем и ради Великого бога помоги. Через два-три дня они сожгут наш городок! Возьмут скот и весь урожай! — Опять проспали,— усмехнулся Пургаз.— Почему же ты не послал за помощью Важдая? Где прячется сейчас этот гордый человек? Мы поможем тебе с Тенгу-шем. Но знай: или ты с нами, или навсегда останешься один. — Ты же знаешь, я никогда и не думал отделяться от вас! — Иди собирай своих людей. В битву с дружинниками не вступай, а заманивай их дальше по реке. — Пока я соберу людей, они сожгут городок!.. — Построим новый,— перебил его Пургаз.— Делай, 252 что я тебе сказал. Ты будешь не один — к тебе подойдет Тенгуш. Расчет Пургаза был прост. Пропустить дружину как можно дальше по Тёше и, когда Тенгуш с Ботаем повернут к ним лицом, ударить по врагу сзади. Он послал к Тенгушу сказать, чтобы тот быстро двигался к городку Лемесей, а сам спустился на лед Тёши и пошел по следу дружины, которая двигалась, разоряя и сжигая на своем пути селения. Но неожиданно дружина остановилась и повернула назад,— видно, князю доложили, что у него в хвосте противник. Пургаз этого не ожидал и не стал ввязываться в битву, а быстро отошел в лес. Пропустив дружину мимо себя, он дождался Тенгуша с Ботаем, и тогда они общими силами смяли противника и гнали его до самой Оки. Были отбиты все люди, обоз и скот. Остановились под самым Муромом. Люди готовы были ворваться в город и не понимали, почему их удерживают и не дают отомстить за разграбленные и сожженные села. — Остыньте, горячие головы,— Пургаз совсем не хотел новой крови.— Для чего дразнить медведя в его берлоге? Вы что, совсем забыли о тех, кто сидит в Олоди-мире? Вы думаете, они простят нам Муром? Никто так не думал, вспомнили и о том, что Обран ош остался почти без защиты. Совсем вскружила головы победа. Слыхано ли — гнать самого Муромского князя! Вот что значило держаться друг за друга. Поклон Муромскому князю за жестокое, но мудрое наставление! И мордва повернула назад. Лемесям вернули все, что награбили у них дружинники. Лошадей и оружие, брошенное противником во время бегства, Пургаз по праву поделил с Тенгушем. Пургаз и тут оказался прав. Как потом донесли сведущие люди, Владимирский князь готов был уже двинуться на Обранов городок. И лишь узнав, что Пургаз не тронул Муром, оставил свое намерение. Поход Муромского князя так связал род Лемеся с Обранами, как не могло связать ни одно слово. И никто из Лемесей не мог теперь осудить Пургаза, чтобы самому не быть осужденным. Ботай в ту же зиму прислал в Обранов городок двух своих сыновей, наказав им быть Пургазу во всем верными людьми. А к весне направил сотню парней обучаться ратному делу. Не прислал своих людей только Тенгуш, решил обучать их сам — тесен 253 стал Обранов городок, негде уже ставить новые дома. Пургаз хотел перенести восточную стену, но, подумав, понял, что в этом не было никакого смысла,— слишком близко находится городок от Олодимирского князя и не оставит он его в покое до конца дней своих. Нужно строить заново настоящий город по подобию булгарского Великого города где-нибудь в середине Мордовской земли. И чтобы в этом городе за мощными неприступными стенами жили люди от всех родов, чтобы там стояли родовые амбары с зерном и свозили в него дань деньгами и шкурками и обучали в нем молодых людей ратному делу. — Выходит, ты хочешь оставить Обран ош? — удивился Промза, когда Пургаз рассказал ему о своих намерениях. — Нет, Обранов городок оставлять нельзя. Но здесь будет только стража, а главные наши силы должны быть в середине Мордовской земли. Тогда враг, с какой бы стороны ни напал, никогда не застанет нас врасплох. — И где же она — середина нашей земли? — Середина — это городок Лемеся. Там и надо строить новый город. А когда мы его построим, Лемесям некуда будет и отделяться от нас. Все села, которые у Обранова городка, мы переселим на Тёшу. Там много свободного места — хватит всем. — Думаешь, Лемеси пустят нас на свою землю? — усомнился Промза. — А ты думаешь, Муромский князь ничему их не научил? — Это верно,— согласился Промза,— видимо, научил. Но нас на земле Лемесей будет меньше и не возьмут ли они над нами верх? — Не возьмут. Наверху будут главы родов, а все роды, и большие и малые, станут равными. Промза промолчал — Пургаз всегда прав. Нет, не зря его выбрали главой рода! Пургаз приехал к Лемесям в самом начале весны, перед таянием снегов. Очень хотелось Тумаю навязаться с ним в эту поездку, но Пургаз отговорил: он ехал с миром, Тумай же напоминал Лемесям о их позоре, который они хотели бы забыть. Пургаз был для них теперь спасителем рода, и его встретили без недоверия и предубеждений. 254 После горячей бани и обильной еды с холодным пуре Пургаз предупредил Ботая, что разговор у него большой и он хотел бы, чтобы об этом знали все люди его рода. — Тебя уважают, Пургаз,— сказал Ботай,— и, думаю, Лемеси поймут тебя, они знают, что ты их не обидишь. — Не торопись, сначала выслушай. Я хочу переселить наши селения, что у Обранова городка, на реку Тёшу. Что скажут на это твои люди? Ботай хотел спросить, для чего это вдруг понадобилось Пургазу, но, чтобы не обидеть его подозрением, просто ответил на вопрос: — На Тёше есть несколько русских селений. Они стоят давно, и мордва никогда не противилась им. Думаю, не станут противиться и вам, если вы захотите поселиться у нас. Теперь места стало еще больше: жители сожженных дружинниками селений ушли на реку Пья-ну — подальше от Мурома. — Вот на эти места, если ты не против, и переселятся наши люди. — Ну, что ж, пусть переселяются. Поговорим со стариками. — Поговорим, Ботай. Но это не все, что я хотел тебе сказать. Ты сам знаешь, что твой городок беспомощен и перед дружинниками, и перед половцами. Рядом с ним нужно строить большой крепкий город. — Пургаз! — зсплеснул руками Ботай.— Да мы старую стену уж сколько лет не можем поправить! А ты говоришь о новом городе... — Об этом не беспокойся. Мы соберем людей со всех родов, потому что это нужно всем. Мы не можем спокойно жить под боком у Олодимирского князя. Город на вашей земле станет ему не по зубам, и у нас всегда будет время подготовиться к его встрече. А мы не стесним ваших людей, и ты по- прежнему как был, так и останешься главой рода. Теперь Ботай все понял, и ему понравились слова Пургаза. — Можешь довериться мне, Пургаз,— сказал он.— Я никогда не пойду против тебя — буду держать твою сторону. Поговорим со стариками. Думаю, Важдай опять пойдет против. — Он уже пошел однажды против и чуть не загубил весь род. Неужели Лемеси не поняли этого? Ботай опустил глаза, ему нечего было сказать Пургазу. И Пургаз его понял. 255 — Старший брат — только в семье старший. Ты же — глава всего рода, и не забывай об этом. Поговори со стариками и с близкими тебе людьми. Объясни им, что четыре объединенных рода — это не беспомощные Ле-меси, которых может разогнать один Тумай. — Я все сделаю, как ты велишь, Пургаз. Люди поймут, что тебе лучше быть другом, чем врагом. А я всегда буду твоим верным другом. — Благословение Великого бога тебе за это, Ботай. И считай меня тоже своим верным другом. На другой день, не дожидаясь решения старейшин, Пургаз пошел выбирать место для будущего города. Городок Лемесей, который стоял в середине между двумя холмами, он решил оставить. Его привлек холм, что стоял у реки и круто обрывался у самой воды. Вершина его была гладкая, как стол, а еще с двух сторон у его подножия змеились, спускаясь к реке, два глубоких оврага. Холм густо порос матерыми дубами, липой и ровной сосной — и лес не придется возить на стену и дома. Когда Пургаз показал Ботаю место, которое он выбрал, тот смутился: — Если ставить стену вдоль оврагов, это же будет не меньше версты?.. — Не меньше,— подтвердил Пургаз.— Зато это будет настоящий город! Такой город с хода не сомнешь. — Не сомнешь...— согласился Ботай, однако он еще сомневался, чтобы все роды согласились строить его для Лемесей. Никак не мог еще представить себе, чтобы в нем жили люди всех родов.— Послушай, Пургаз, Важдай пугает стариков. Он говорит, что когда построят город, Обранов род возьмет верх, а Лемесей сгонят с их земли. Пургаз уже устал объяснять одно и то же и, чтобы не продолжать разговор, велел Ботаю завтра же с утра собрать людей. Дом старейшин гудел, словно пчелиный рой, и, лишь когда вошли Пургаз с Ботаем, шум стих и все с любопытством стали рассматривать человека, который спас их от полного разорения Муромским князем. И Пургаз сразу понял, что здесь ему верят. Он обвел взглядом всех и нигде не увидел Важдая. Главный противник не захотел даже прийти, и это и обрадовало Пургаза, и в то же время огорчило. Раз не пришел, значит, ему нечего 256 сказать людям, не в чем убедить их. Но плохо то, что старший брат главы рода не хотел мириться. Пургаз еще раз объяснил Лемесям, что не раз уже говорил и Ботаю. И люди сразу поняли его. Никто не возражал против того, чтобы кто-то из обрановцев переселился на Тёшу. Пусть живут, земля там все равно пустует. Русским разрешили селиться, так почему же не позволить жить своим эрзянам. Короткий спор вспыхнул, когда заговорили о строительстве нового города рядом с лемесевским городком. Нет, они, конечно, верят Пургазу: ведь он защитил их без всякой для себя выгоды и в трудные дни поможет им опять. Но время идет, люди умирают, и не окажется ли потом так, что Обранов род назовет эти земли своими? И снова Пургаз объяснял, что хочет объединить роды, чтобы на Мордовской земле не было междоусобиц и распрей, чтобы все жили одной большой семьей. И опять напоминал о поражении Муромского князя, стоило им лишь объединить свои силы. И против этого нечего было возразить. Но может быть, Пургаз сам хочет вместо Ботая стать главой их рода? Они уважают Пургаза, но чужой человек не может быть у них главой. Нет, Пургаз хочет лишь, чтобы общие дела решали сообща все главы родов. А что будет с Обрановым городком? Неужто Пургаз отдаст его Олодимирскому князю? И тогда куда же будут приезжать булгарские купцы за мехами? И тут Пургаз успокоил Лемесей: Обранов городок никто не собирается отдавать. И пусть будет два базара — один на пристани, другой — в Новом городе. И когда страсти утихли и все остались довольны простыми и ясными ответами Пургаза, встал седобородый старик и задал тот же вопрос, который Пургаз давно ожидал и ответ на который у него был готов. — Ответь, Пургаз,— спросил он,— почему ты не стоял за нас против Инюшей? — Мордовские роды не враги друг другу,— ответил Пургаз.— И они должны сами разбирать свои споры. Если бы мы все были объединены, не случилось бы того, что случилось. Главы родов решили бы этот бессмысленный спор без кровопролития..Я хочу только добра всем нашим родам, и пусть нас благословит на этом Великий бог! В Доме старейшин раздался гул одобрения. Этот молодой Пургаз мудр, как старик, и он не говорит пустых слов. Лемеси остались довольны. Доволен остался и ПурПургаз 257 газ: то, о чем мечтал его дед, начало, кажется, сбываться. И лишь одно омрачало эту радость — глухая, затаенная вражда Важдая. 7 Веснои люди четырех родов начали возводить стену Нового города. Пургаз ставил ее, как в Великом городе, в три ряда. Чтобы не терять время, он велел объявить жителям селений, расположенным у Обранова городка, что их ждут новые земли на реке Тёше и что тех, кто хочет остаться у Оки, он уже не сможет защитить от княжеских людей. И на Тёшу через леса и болота потянулись телеги, груженные скарбом. Но ушли не все — иные не захотели покидать землю своих дедов и прадедов, и не пугали их привычные набеги дружинников, от которых они находили спасение в дремучих лесах. Пургаз не настаивал и не пытался сломить их упрямство — придет время, одумаются сами. К осени городская стена грозно ощетинилась своими острыми зубцами. Каждый ряд ее был засыпан с внутренней стороны до самого верха. Между рядами прорыли глубокие рвы и пустили в них воды ближнего ручья. Вместе со строительством стены рос и будущий город с широкими прямыми улицами и просторной базарной площадью. В середине города поставили Дом старейшин с застекленными окнами. Недалеко от него поселился Пургаз, Ботай и Промза, дома которых тоже сверкали стеклом. Слишком дорого стоила эта иноземная новинка. Люди, которых Пургаз посылал на выучку к булгарским стеклодуваммастерам, научились лишь с горем пополам отливать бусы, бисер да немудреную стеклянную посуду. Видно, не очень-то захотели булгарские умельцы делиться секретами своего ремесла. Оставив в Обрановом городке сотню стражников с Тумаем, Пургаз перевез в Новый город свою семью и вдову Ушмая с Миянзой. Миянза снова соединилась со своими детьми, которых не хотели отпускать от себя Ле-меси, а Пургаз надеялся через них еще прочнее связать два рода. Новый город был способен защитить себя, но в случае вражеского нашествия он не мог защитить всех жителей Мордовской земли. И Пургаз, после того как был построен Новый город, сразу же начал строить еще не258 сколько городков. Два он поставил на месте древних поселений эрзян: один в сорока верстах от Нового города к югу, на берегу реки Ельтмы, другой— в двенадцати верстах от этого городка к западу. Их могли спасти не столько городские стены, сколько труднопроходимые лесные чащи. Еще два городка возвели на берегу реки Пьяны и два — на землях рода Тенгуша. Это были долгие годы изнурительного труда для людей всех четырех родов. Но когда они оглянулись на дело рук своих, то поняли, что не только битва с врагом может объединить людей, но и общее дело, в котором исчезает и недоверие, и подозрительность. Обернувшись на прошедшие годы, Пургаз с легким удивлением увидел себя сорокалетним полнеющим мужем с дремучей черной бородой и внимательным взглядом темных глаз. Привыкший повелевать, голос его обрел крепость и решительность. Годы идут, но время только старит человека, меняют же его — дела. Когда Арису, старшему сыну Пургаза, исполнилось пятнадцать лет, отец сам решил отвезти его учиться в Великий город. Старый Селим-хан давно умер, и теперь Булгарской землей правил Илхам. Давно не было вестей из Великого города, и Пургазу хотелось самому услышать, что думают на востоке и что знает хан из того, о чем может не знать он, Пургаз. К тому же его беспокоила судьба Обранова городка, который булгарам был нужен не меньше, чем самой мордве. О многом хотелось узнать Пургазу. Он собрал в подарок Илхаму собольи, куньи и беличьи меха и с первыми же попутчиками, бул-гарскими купцами, отправился с сыном в далекий путь. Плавание прошло спокойно. После того как булгары договорились с русскими о защите большого торгового пути, разбойные люди на Волге притихли. Надолго ли... Будто и не расставался Пургаз с Великим городом, словно только вчера оставил его. И стены не рухнули, и так же разноязыко гомонил базар, и по-прежнему слепили глаза солнечные блики дворцовых окон. Жизнь здесь точно остановилась и замерла. Илхам встретил Пургаза как доброго старого друга. С преувеличенной радостью принял дорогие подарки, поинтересовался шутливо, не стал ли уже Пургаз ханом Мордовской земли. Пургаз рассказал Илхаму о Новом го260 роде, о переселении людей на реку Тёшу, поделился беспокойством за судьбу Обранова городка. — Это хорошо, что ты ушел дальше от большой ре ки,— одобрил Илхам.— На берегу Оки такой город стро ить нельзя — его сразу же разграбят. И ты правильно сделал, что заставил охранять Ибрагим шахэр. Городок нужен и нам. Вся торговля с русскими купцами идет че рез него. Я обещаю тебе помочь сохранить его. Пургаз поблагодарил Илхама и добавил: — Рано или поздно, но Олодимирский князь снова попытается захватить его. Сейчас наше спасение в том, что русские князья не ладят между собой и у них, видно^ нет времени и сил ходить походами в другие земли. Но как только в Олодимире сядет сильный человек, нам нужна будет большая помощь. — Вижу, Пургаз, до ваших лесов не дошла еще одна новость,— Илхам нагнул голову, долго смотрел куда-то вбок, словно не зная, с чего начать.— Теперь нам надо ждать врага не только из-за Оки. И этот враг будет по-страшнее княжеских дружин. С Востока движется орда монгол. Мы уже второй год не можем попасть в Багдад— дорога перерезана. Вот с кем нужно готовиться воевать. Если сомнут нас, от вас останется только пепел. Да и русским князьям не поздоровится. — Что же делать? — Наши купцы много рассказывали мне о твоем умении мирить и объединять роды. Хорошо, если б ты попробовал объединить земли. Сейчас не время враждовать нам, соседям, между собой. Надо бы объединиться против общего врага — орды. Пургаз отрицательно покачал головой: — Нет, Илхам, если князья не могут объединиться между собой, какая у них нужда объединяться с нами? — Объединятся, когда ударит орда. — Ну, а тогда, как ты говоришь, от нас уже останется только пепел. Илхам и сам понимал, что этот разговор бессмыслен и что нет такой силы, даже если бы они все и объединились, что могла бы сдержать ту дикую и необузданную силу, которая неумолимо движется с Востока. И стало быть, удар ее неминуем и с этим следует смириться, как смиряется перед закланием жертвенный бык. Из дворца Пургаз пошел на базар. И здесь не нашел никаких изменений. Правда, там, где он всегда привык видеть Изяра, стоял теперь навес, под которым старый 261 булгарин торговал сладостями. Как ли обижен был Пур-газ на вероломство своего бывшего односельчанина, а все же Изяр был тем человеком, который сохранил на чужой земле и мордовские обычаи, и язык дедов и прадедов, и весь уклад мордовской жизни. Когда Пургаз вошел в знакомый ему дом, то встретил в нем лишь старуху, в которой с трудом узнал жену Изяра. Сама же хозяйка как ни пыталась рассмотреть гостя, так и не узнала его. — Неужели я так постарел,— спросил Пургаз,— что ты уже не узнаешь обрановских людей? И тогда старуха скорее догадалась, чем признала, кто к ней пришел: — Вай, Пургаз! Ты опять здесь? — Опять. А где же твой муж? — А где же ему быть,— удивилась старуха,— как не в могиле? Осталась совсем одна... А сын мой в Суваре, к себе брать не хочет. Совсем одна.., — Я привез с собой сына, он будет учиться в Великом городе. Если ты возьмешь его к себе и станешь кормить и стирать на него, то сможешь кормиться возле него и сама. Согласна? — Вай, Пургаз, видно, тебя послал ко мне сам Великий бог! А я уж думала помирать с голоду. Я ведь не умею делать и продавать кумыс, как мой покойный старик. Я ничего не умею делать, Пургаз... Нет! — вдруг опомнилась она.— Готовить и стирать я умею получше других! — Значит, договорились,— Пургаз вложил в ее сморщенную ладошку несколько серебряных дирьгемов. В тот же день с разрешения Илхама он поговорил с Уняшей. С тех пор как Пургаз оставил Булгар скую землю, она родила Илхаму еще четырех сыновей и двух дочерей и давно уже не пыталась возвратить любовь мужа, который заметно пополнил свой гарем. Уняша жаловалась на свою одинокую и скучную жизнь, на Илхама, который давно уже не ходит к ней, на молодых жен хана, с которыми никак не может поладить. Она говорила побулгарски быстро, захлебываясь словами, и Пургаз не сдержался, чтобы не спросить: — Неужели забыла свой язык? — Не забыла,— отвыкла. После смерти Дуболго мне не с кем говорить по-мордовски. Пургазу горько было слушать пустую болтовню сестры, и он поспешил с ней проститься. Мулла, старый учитель Пургаза, с удовольствием взялся подготовить мальчика для поступления в медресе, тем более отец уже научил Ариса неплохо говорить по-булгарски. — Вот видишь, Пургаз,— заметил довольный мулла,— как произрастают семена знаний. Помнишь, я тебе говорил об этом, и я оказался прав. Не мог Пургаз не навестить и своего старого друга Азамата. Важным стал его приятель, получивший после смерти отца и его дом, и стада, и табуны. И все же, увидев Пургаза, сбросил с себя и спесь, и важность, обнял по-братски, прижавшись к нему толстым пузом. И его попросил Пургаз быть для Ариса добрым наставником, не оставлять его в одиночестве. А как только уладил все свои дела, понял, что незачем ему было больше оставаться в Великом городе. Он тепло простился с Илхамом, который уже не просил его ни о чем, и пустился в обратный путь с владимировскими купцами. Пургаз рад был таким попутчикам и, выдавая себя за булгарина, стал спрашивать их о Владимирском князе. Многие русские купцы, торгующие с булгарами, хорошо знали их язык, и они с удовольствием стали расхваливать Пургазу добродетели своего князя. И сокрушались, что теперь он слишком стар и, наверное, долго не протянет. Кто сядет на его место? Должно быть, кто-то из его сыновей: может, Константин, может, Гюрьга. О Гюрьге Пургаз уже что-то слышал, кажется, не очень лестное. Да, Гюрьга пошел не в отца. Этот и сам не будет сидеть сиднем и другим не даст покоя. И еще понял Пургаз из слов разговорчивых купцов, что городок на Оке вызывает зависть не только у князей — его с удовольствием превратили бы в базар и русские купцы. Очень уж хорошо стоит этот Абрамов городок между русскими и булгарами, и, если б он был русским, торговля бы пошла куда веселее. С тяжелым сердцем сошел Пургаз на дубовые плахи родной пристани. Слова Илхама о неведомой монгольской орде не давали Пургазу покоя. И если сам булгарский хан приготовился к худшему, то что нужно ждать ему, Пургазу, с большим трудом объединившему на Мордовской земле 263 каких-то четыре рода! А если вместе с этой грозной силой с Востока выступят еще и княжеские дружины с Запада? Об этом Пургаз боялся даже думать. И он не стал задерживаться ни в Об'рановом городке, ни в Кошаеве. Он знал, что многие и'з тех кто должен переселиться на Тёшу, не торопятся. Они стали занимать оставленные другими поля, и это их вполне устраивало: не нужно было корчевать лес на новом месте. Пургаз не стал их пугать ни нашествием с Востока, ни опасностью с Запада, он лишь сказал, пусть они не рассчитьюают на помощь родов ни в голодные годы, ни в кровавые дни. В суровом предупреждении Пургаза люди почувствовали опасность и дали ему слово сразу же после жатвы покинуть родные места. В Новый город он поехал через те городки, которые ждали этих переселенцев. Такие городки не нуждались в высоких стенах и рвах — защитой для них служили непроходимые леса и болота, окружавшие их. Мордва издревле прятала в таких городках и поселениях людей, скот и хлеб, когда на них нападали воинственные соседи. Чужому человеку неведомы были ни тайные тропы, ни зыбкие проходы через болота. Пургаз с десятью всадниками объехал все городки от речки Ельтмы до Тёши и выехал к селению Лемеся. От многодневной верховой езды, ночевок в лесу и неустроенных домах ныло все тело, и он не чаял, когда наконец сойдет с коня. Но когда подъехал к речному броду и бросил взгляд на холм, сердце его радостно забилось. Высокая дубовая стена, освещенная закатным солнцем, блестела, словно натертая воском. И люди, стоящие на ней, казались отсюда маленькими, не настоящими. Стена занимала весь холм и тянулась от леса до леса, откос густо зеленел дубравой, и оттого казалось, будто стена повисла над лесами сказочным видением. Пургаз въехал со своими спутниками в широко раскрытые ворота, слез с коня и, ведя его под уздцы, с удовольствием прошелся по широкой и ровной улице города. И невольно сравнил его с булгарским Великим городом. Умом Пургаз понимал, что сравнение не в пользу его детища, но сердце его было переполнено гордостью,— разве может сравниться чужой дом с домом, построенным своими руками! Руша, видно, давно ждала мужа. — Что же ты, Пургаз, не торопишься домой? — спросила с легким упреком.— Я слышала, ты давно уже 264 приехал. Рассказывай скорей, как там наш сынок, не соскучился ли? — Чтобы соскучиться, нужно время,— обнял Пургаз жену,— а я его только отвез. — Вай, Пургаз, у меня уже изболелось сердце... — Не о чем печалиться. Там у него много друзей и защитников. А когда вернется ученым человеком, сама будешь гордиться им. — Боюсь, к тому времени он забудет и мать, и дом. — Я же не забыл, не забудет и он. — Это тоже верно,— успокоилась Руша и тихо вздохнула. Жизнь Пургаза снова потекла размеренно и однообразно, как тихие воды Тёши. Ни с Запада, ни с Востока не приходило ни одной дурной вести, и порой Пургазу начинало уже казаться, что не было и его поездки в Булгарскую землю, и не говорил ему Илхам о таинственной орде, а все это ему приснилось в душную летнюю ночь. Но не было в доме Ариса, он остался там, у Илхама, и значит, то был не сон и не следует утешать себя. И еще вспомнил Пургаз, что дед Обран всегда подозрительно относился к тищине. Он никогда не верил ей и был прав. Однажды, выйдя из дома, Пургаз почти столкнулся с Миянзой. Она поклонилась ему и тихо сказала: — Сегодня я видела тебя во сне, Пургаз... Пургаз плотно смежил веки, в глазах поплыли радужные кольца: сколько же можно!.. — Ты все о том же... — Я буду говорить об этом до самой смерти, Пургаз. Когда ты переселил нас сюда, я думала, ты сделал это ради меня. Но ты так же остался от меня далек, как и прежде. — Ты угадала, Миянза,— я сделал это ради тебя, чтобы ты соединилась со своими детьми и не оставалась одинокой. — Что теперь говорить о них? У них своя жизнь, а у меня ее как не было, так и нет. — Сколько раз я тебе говорил — выходи замуж! Миянза грустно покачала головой: — Ты так ничего и не понял, Пургаз,— и она нето ропливо пошла дальше. Пургаза расстраивали эти встречи, как застарелая боль. Он постоял в нерешительности и быстро вернулся домой. Руша стояла у дверей и все видела. 265 — О чем ты с ней говорил, Пургаз? — спросила она. — Пустые слова. — Мой муж не любит пустые слова,— напомнила ему Руша. — Поэтому я и прекратил разговор. Тебе неприятно, что я с ней разговариваю? — Мне все равно, разговаривай сколько хочешь. Только теперь я уже не стану советовать брать ее второй женой. Она стала старше меня на двадцать лет. А старух в нашем доме хватает и без нее. Чтобы успокоиться, забыться, Пургаз снял с полки книгу арабских сказок и стал громко читать. Руша было попросила пересказывать ей по-эрзянски, но Пургаз только махнул рукой и стал читать еще громче. Руша слушала незнакомые гортанные звуки, непонятные слова и улыбалась: если Пургазу так нравится, пусть читает для себя. Все равно он сейчас и сам не понимает, что там написано. 8 Давно уже не встречался Пургаз с Тенгушем. И не было бы в этом большой нужды: Тенгуш исправно платил дань и зерном и мехами, строил лесные городки, учил своих парней держать меч и копье. Но когда Пургаз предложил соединить родовые деньги, Тенгуш промолчал. Несколько раз посылал к нему Пургаз людей, чтобы узнать, когда он решится на это. Тенгуш не возражал и даже одобрял намерение Пургаза, но деньги не присылал. Пургазу надоели эти пустые обещания, и он решил положить конец бессмысленным словам. Он взял с собой десять всадников и через два дня был в селении Тенгуша. Тенгуш сразу понял, зачем приехал Пургаз,— без дела он по селениям не ездит. Но поскольку Пургаз после сытного угощения стал говорить не о деньгах, а о своей поездке в Великий город, Тенгуш сообразил, что о деньгах будет разговор завтра, и незаметно дал знать своим людям, чтобы завтра к утру они были готовы в Доме старейшин слушать Пургаза. Говорить об этом с Пургазом наедине ему очень не хотелось — он заранее знал, что не сможет возразить ему, так пусть возразят ему люди, а он сделает так, как скажут старейшины. И теперь он рассеянно слушал Пургаза. — Тебе тоже не мешало бы послать туда человека 266 два три,—говорил Пургаз,— посмотрели бы, как живут другие ЛЮДИ. Это слишком далеко, — Для русских купцов не далеко, а для нас, сосе-дей,-— далеко! Боимся сдвинуться с места. — Купцам надо ездить — это их занятие. А нам зачем? —Нам нужны ученые люди, Тенгуш. Они есть и у русских, и у булгар. Только нам ничего не нужно! — Ты не горячись, Пургаз,— спокойно рассуждал Тенгуш.— Чему надо дети научатся дома, от своих роди телей. Так было всегда. Пургаз покачал недовольно головой: — Не то говоришь! Конечно, лисе незачем перени мать повадки волка. Одна таскает кур, а другой режет скотину. Волка курицей не накормишь, а лиса не сможет утащить овцу. Но ведь люди не звери, они должны учиться друг у друга хорошему, перенимать то, чего не знают. Тенгуш задумчиво покачал головой, будто бы соглашаясь с Пургазом, но Пургаз видел, что мысли его далеки от разговора и совсем не волнует его Булгарская земля с ее людьми и обычаями. Тенгуша действительно не занимали сейчас слова о далеких землях. Он думал о более ему близком и дорогом — о родовых деньгах. — Вставай, Пургаз,— разбудил его ранним утром Тенгуш.— Люди ждут. — Какие люди? — не понял Пургаз. — Думаю, ты приехал не за тем, чтобы рассказать мне о своей поездке к булгарам? — Хитер, Тенгуш,— усмехнулся Пургаз.— И в самом деле не за этим. Ну что ж, можно и продолжить наш разговор. Дом старейшин был, полон. И Пургаз опять не стал говорить о родовых деньгах, он стал рассказывать о порядках в Булгарской земле, где все части страны связаны между собой воедино. А что в единении огромная сила, про то знают и сами тенгуши. Старики согласно кивали головами: знамо, одного легче свалить, чем десяток, кто ж с этим спорит. Все части страны собирают хану дань, которой он распоряжается мудро на пользу всех людей. Без дани никак нельзя, соглашались старики,— у одних может быть недород, а у других изобилие. А в следующий год — наоборот. Поэтому нужно по267 могать друг другу. Мы так и поступаем, как все роды,— исправно платим дань Новому городу. — Почему же вы не хотите вносить родовые деньги, как это делают и в Великом городе, и в Багдаде, и в других землях? — повысил голос Пургаз.— Если мы живем вместе, то почему вы не хотите держать родовые деньги в Новом городе? — Потому что у нас нет хана,— ответил в полной тишине длиннобородый старик и, довольный своим ответом, насмешливо посмотрел на Пургаза. — У нас еще лучше,— улыбнулся ему Пургаз.— Вместо одного хана у нас четыре главы рода, которые не дадут пропасть ни одному дирьгему. И вот я спрашиваю, почему деньги трех родов лежат в Новом городе, а вы не хотите внести свои? Мы покупаем у булгар мечи, копья, луки, панцири — это нужно всем, чтобы защищать нашу землю. Когда нагрянет беда, будет поздно думать об этом. — Вот пусть каждый себе и готовит оружие. Какое ему нравится,— усмехнулся опять длиннобородый. — Если мы будем надеяться на каждого, то против мечей пойдем с кольями,— ответил Пургаз.— Да и не у каждого хватит беличьих шкурок, чтобы купить меч или железный панцирь. — Хорошо, если у кого будет кожаный,— не сдавался длиннобородый. — Ты, старик, в битву уже не ввяжешься,— не выдержал Пургаз.— Так пожалел бы своих детей и внуков. А вооружать людей — это забота глав родов, поэтому все деньги родов должны быть в Новом городе. Посмотрим, с чем вы выйдете, когда на вас обрушится монгольская орда! О таком еще никто не слышал. Молчавший до того времени Тенгуш поднял голову и с удивлением спросил: — Это еще кто? Мы о таких пока не слышали. — Это те, кого боятся и булгары, и русские. И они идут с Востока как лесной пожар! Эта весть была настолько неожиданной и потому показалась неправдоподобной, что никто ее не принял всерьез. Чтобы русские князья боялись' какой-то орды? Смешно. Видно, Пургаз уже и не знает, чем бы еще напугать тенгушей. И Тенгуш спокойно, чтобы не обидеть Пургаза недоверием, ответил: 268 — Пока на нас никто не собирается нападать, Пургаз. Его поддержали: - На то воля Великого бога! - Деды и прадеды наши выходили на битву, придет врем — выйдем и мы... И Пургаз понял, что словами тенгушей не возьмешь. Они уже и не помнили, когда на них кто-нибудь нападал. Они забыли, видно, и урок Муромского князя — ведь не их села тогда пожгли. И Пургаз уехал ни с чем. Дома, когда Ботай узнал о неудаче Пургаза, то не только не огорчился, но даже повеселел. — Чему ты радуешься? — обиделся Пургаз. — А почему же мне не радоваться! Железо-то плавят на сошники, топоры, лопаты люди моего рода. Вот за их несговорчивость мы будем продавать им дороже, и денег у нас станет больше. — Ботай, ты мудрец! Мы на время совсем перестанем продавать им железо. Ты скажешь им, что твои люди делают топоры и сошники только для себя. Пусть едут к булгарам или покупают у них втридорога на пристани! Пургаз велел Промзе скупить у мастеров весь запас железа, предназначенный для продажи, и следить, чтобы на базаре не появилось ни одного топора, Ни одного сошника, ни одного ножа. Дважды приезжали люди Тенгуша на пристань и на базар Нового города и оба раза возвращались ни с чем. Тентуш заподозрил что-то неладное и осенью появился в Новом городе сам. — Пургаз,— спросил он,— не скажешь ли ты мне, отчего это на ваших базарах пропало железо? — Наши мастера сейчас делают только мечи и наконечники для копий,— ответил Пургаз.— А всякой железной мелочи делают мало, только для себя. — Ваши мастера научились ковать мечи? — подозрительно спросил Тенгуш. — Научились. У булгар. — А где же нам теперь покупать сошники и топоры? — растерялся Тенгуш. — Как где? — удивился Пургаз.— У булгар. Всегда у них покупали. Да у них и товар лучше. — Ты что, смеешься надо мной? — Теньгуш начал нервничать.— Скоро Волга покроется льдом! И эти сошники станут нам дороже золота! — Наверное, ты прав,— вздохнул Пургаз.— Но ни269 чего не поделаешь,— мечи и копья сейчас нужнее сош ников. Тенгуш сердито засопел: — Как же это вы решили без меня? Роды наши объединены, а вы делаете так, как выгодно вам. — Нет, Тенгуш,— возразил Пургаз,— мы делаем так, как выгодно всем. Мы подсчитали, что если мечи и наконечники будем покупать у булгар, у нас не хватит денег. Поэтому и решили делать их у себя. Ответ был прямой и бесхитростный, и Тенгуш растерялся: — Как же теперь быть? Без сошников весной мы не можем выйти пахать, а без топора и сейчас в лес не пойдешь... Пургаз надеялся, что хитроумный Тенгуш сам догадается, чего ждут от него. Но Тенгуш не догадался. Он знал упрямство Пургаза и искренне верил,— если уж он захотел иметь оружие, он будет его иметь, чего бы это ему ни стоило. Тенгушу и в голову не пришло вспомнить о родовых деньгах. Только в начале весны, перед пахотой, снова приехал Тенгуш в Новый город. Приехал не один — привез с собой старейшин рода. Он уже знал, что железо в городе есть и не продают его потому, что так велел Пургаз. Но только он так и не понял — почему? Видно, Пургаз что-то задумал... Тенгуш вошел со стариками в Дом старейшин и велел позвать Пургаза. Пургаз тоже собрал людей от всех трех родов: пусть Тенгуш не думает, что он стал ханом Мордовской земли,— здесь все решают главы родов. И Тенгуш сразу понял это, как только увидел и Лемесей, и Инюшей, и Обранов. Упреки, с которыми он хотел сразу же обрушиться на Пургаза, потеряли смысл, и он обреченно спросил: — Что ты хочешь от нас, Пургаз? — Не я, — поправил его Пургаз,— а люди всех родов. — Так что вы хотите? — А с чем вы приехали? — Мы приехали просить, чтобы твои люди вынесли на продажу железо. Приходит время пахоты и сева, а нам нечем ни пахать, ни копать, ни рубить. — Но с пустыми руками не просят. 270 - Скажи, что вам нужно, и мы привезем. — Тогда везите родовые деньги. Если у нас все общее, деньги тоже должны быть общими. И тогда мы поделимся с вами железом. Тенгуш переглянулся со своими людьми: вот чем Пургаз взял их за горло! И цепко взял... — Крепкую петлю ты накинул,— проговорил он наконец. — Тенгуш, здесь лежат деньги всех родов, так почему это никого не душит? Разве твои деньги нужны мне? Или Ботаю? Они пойдут на ваш же род, как ты этого не поймешь! — Это надо обговорить со всеми,— после долгого молчания выдавил из себя Тенгуш.— Одни мы не можем этого решить. — Мы говорим об этом больше года, и вы все не можете решить? — удивился Пургаз. Тенгуш неопределенно пожал плечами и, переглянувшись с молчавшими стариками, попросил: — Оставьте нас одних. Мы решим, как быть. Новгородцы оставили гостей одних. — Им ничего не остается делать, как привезти деньги,— сказал Ботай. — Не знаю, о чем тут говорить,— Промзе, хранителю родовых денег, не нравилась эта игра взрослых людей.— Не будут же они пахать палкой! — Не беспокойся, Промза, ты не останешься в убытке,— улыбнулся Пургаз.— Как только тенгуши привезут деньги, грузи на сани сошники, топоры и лопаты и вези к ним в селение, пока держится дорога. И продавай дороже — им некуда деваться. — Ну, Пургаз,— подивился Промза хитрости брата,— многому же ты научился у булгар! — Нет, Промза, это придумал Ботай. Он хитрее булгар. Наконец в дверях показался Тенгуш. — Так и быть,— сказал он,— мы привезем все родовые деньги. А те, которые соберем потом, будем держать у себя. Так решили старики. — Так не пойдет,— Пургаз не собирался просить у тенгушей корку хлеба.— Дань каждого года вы будете свозить сюда! Тенгуш побагровел: — Рассказывают, что в старину наши деды возили дань хазарам. Видно, Пургаз, ты хочешь, чтобы теперь платили дань тебе? 271 Теперь через силу сдерживал себя и Пургаз: — Как могло тебе прийти это в голову? Ты платишь дань не мне, а своей земле, на которой живем все мы! Как повернулся твой язык?.. Тенгуш опустил голову и снова вошел в дом. Люди не выдержали и пошли вслед за ним. — Все вместе мы решим быстрее,— сказал Пургаз.— Говорите, чего вы боитесь? Кто будет расходовать деньги и на что? Каждый дирьгем с общего согласия родов на то, что будет нужно всем. Кто станет охранять деньги? Люди всех родов. Еще что? Одинаковая дань со всех родов. Зачем же обижать малочисленные роды! И с этим согласились тен-гуши. Спорить стало не о чем. — Пусть каждый род выберет от себя человека, ко торому он доверяет, и присылает сюда. Так будет спо койнее всем,— Пургаз поклонился старикам.— Да будет над вами благословение Великого бога. Довольные таким исходом, люди стали шумно расходиться. Тенгуш остановил Пургаза, отвел его в сторону. — Знаешь, Пургаз,— сказал он ему,— я думал, что хитрее меня нет никого на свете. Я ошибся: самый хитрый — это ты! Теперь я понимаю — не зря ты ездил к булгарам... — Не зря, Тенгуш! И знаешь, почему они умные? Они умеют слушать других людей! Тенгуш хлопнул Пургаза по плечу и рассмеялся: — Вот, вот! Тем более если эти другие не глупее их! Вскоре Тенгуш привез в Новый город родовые деньги и человека для их охраны. Дорога начала портиться, и он не стал задерживаться, выехал в тот же день обратно, А вслед за ним, загрузив пять саней железом, тронулся торговать с тенгушским родом Промза: родовую кассу нужно было пополнять. 9 Лишь сошли вешние воды и земля подсохла, Пургаз велел Ботаю идти в низовья рек Мокша и Инсар и на Алатырь-реку. Надо было убедить три тамошних эрзянских рода, смешанных с мокшанами, присоединиться к 272 их родам и, чтобы скрепить этот союз, связать его родовыми деньгами. Каждый большой дом должен внести восемнадцать беличьих шкурок или один булгарский дирь-гем. У кого нет шкурок и денег, может вложить в общий родовой котел воском или холстами. Ботай отобрал две сотни всадников, вооружил их мечами и копьями, натянул на себя кожаный панцирь и кольчугу и под одобрительные возгласы горожан выехал из главных ворот Нового города. Он совсем не хотел запугивать дальние роды или угрожать им. Он рассудил проще: никто не станет задумываться, чтобы присоединиться к родам, у которых собственные дружины. Скорее почтут за счастье. Проводив Ботая, Пургаз сам стал собираться в путь. Давно он был наслышан о древнем старике, что живет в Кошаевском лесу. Говорили, будто он может предугадать будущее любого, кто рожден от женщины. Способен ли он предсказать Пургазу путь, по которому ему следует идти? Или, может быть, и глаза, и ум его уже потеряли былую остроту? Да и жив ли он? Не предугадал ли уже свою собственную смерть? — О его смерти не было слышно,— сказал Промза.— Тому старику сейчас, наверное, много за сто лет. А почему ты спрашиваешь? Уж не собрался ли к нему? — Хочу. Может, люди, живущие вдали от собратьев, лучше видят нас? Хочу узнать. — Меня с собой не возьмешь? — Нет, Промза, будешь здесь за меня — нельзя оставлять город. — Тогда возьми с собой людей. — Хорошо, пусть проводят меня до Кошаева. И молчи о нашем разговоре. Весна была в разгаре. После легкого теплого дождя ярко зазеленел лес и наполнился щебетаньем и посвистом птиц. Солнце поднималось все выше и выше, и в лесу становилось душно. Пургаз распахнул зипун, развязал вышитый красной нитью воротник белой рубахи. Легко переступает конь по жухлой прошлогодней листве. Смотрит перед собой Пургаз, но взгляд его отстранен, и не замечает он красот вечно обновляющего леса, не наслаждается пением птиц. Тяжелые мысли теснятся в голове. Пока жив был Олодимирский великий князь Всеволод, миром и покоем дышала Мордовская земля. Но 273 вот Всеволод умер, и худые вести стали приносить купцы и пришлые люди. Все же сел на княжеский престол Гюрьга — заносчивый и неспокойный. Однако вскоре Константин прогнал брата и посадил его княжить в Ростове. Но короткой оказалась жизнь Константина, и уже через два года Гюрьга снова сел князем в Олодимире. Слышал Пургаз, не очень-то жалуют олодимирские люди своего князя, и жила надежда, что не долго удержится он на великокняжеском престоле. Но прошел год, второй, и до Пургаза стали доходить другие вести... Не слышно на Востоке топота копыт монгольской орды, которой так пугал Илхам. Может, повернули на юг и ушли в бескрайние степи? Но вспомнил Пургаз о перерезанном на Багдад пути, и вновь охватила его тревога. Что ж это за неведомая сила, которой нет никаких преград? Пургаз даже боялся вообразить себе, что будет, если эти две силы — монгольская и русская — схлестнутся на Мордовской земле. Такое даже нельзя было представить... Отчего люди не хотят жить в мире? Отчего не хотят спокойно пахать землю и сеять хлеб, растить детей и хранить покой стариков? Отчего?.. Пургаз взмахнул в сердцах плетью и хлестнул жеребца по крупу. Конь коротко всхрапнул и понесся вскачь. — Благословение Великого бога тебе, Онекей,— приветствовал Пургаз вышедшего встречать брата. — И тебе, Пургаз,— Онекей обнял его и повел в дом. — Приехал повидаться,— Пургаз вгляделся в лицо Онекея.— А ты стал стареть. Онекей тихо рассмеялся: — Разве можно спрятаться от старости? От нее не убежишь. Ты тоже не помолодел: был как прутик, а теперь вон как раздался! — Это виновата мать Руши — закормила меня блинами. Ты ведь знаешь, мокшане — большие охотники до блинов. — Вижу, и эрзяне от них не отказываются. Они вошли в дом, и Онекей велел принести из погреба холодного пуре. Вошла старуха, и Пургаз только по глазам узнал свою бабку Вежаву. Согнулась его бабка, кисти рук стали тонкими, будто былинки, лицо сморщилось и пожелтело. Вежава молча обняла внука и села рядом с ним на лавку. 274 — Что же ты не привезешь своих детей? Хоть бы перед смертью взглянуть на них... — А ты приезжай к ним сама. — Куда мне ехать? — с испугом посмотрела Вежава на Пургаза.— На первом бугорке развалюсь, как старое лукошко... А ты очень похож на деда Обрана — не сидится тебе на месте. Был бы жив дед, как бы радовался... — Совсем не знали вы деда! — возмутилась она и стала рассказывать о половецком стане, как ворвался в него неустрашимый Обран, бросил ее через коня и умчал в седые степи. Заговариваться стала бабка, забываться и совсем утомилась от этих воспоминаний. Онекей поднял ее легкое тело на руки и отнес в летний домик. Вернувшись, предложил брату отдохнуть. — Что завтра думаешь делать? — Думаю прогуляться по Кошаевскому лесу.— Пур-газ не стал говорить Онекею о лесном старике.— Соскучился по нашему лесу. Хочу взять с собой твоего сына. — Азара? Бери. Только он без своего брата Чапая, сына Паркая, не поедет. Важдай не мог простить Пургазу гибели своего отца — старого Лемеся. Он считал, что, если бы не поддержка Пургаза, Тумай никогда бы не осмелился напасть на Лемесей. Не мог он ему простить и того, что по его вине не стал главой рода. Не мог забыть он и Миянзу. Когда скончался от ран его брат, он хотел оставить Миянзу для себя третьей женой. Так велел и обычай. Но она не согласилась и ушла к матери. Конечно же, она все еще надеялась, что ее возьмет Пургаз! Снова Пургаз! И Важдай поклялся отомстить ему сразу за все обиды, которые он не мог снести. Он следил теперь за каждым его шагом. Он шел за ним со своими людьми до самого Коша-ева и, когда увидел, что Пургаз выехал ранним утром в Кошаевский лес с двумя племянниками, понял"— время возмездия настало. На поляне у землянки старика Нургаз спеши, один вошел в открытую дверь. Племянники отъехали в тень деревьев и пустили коней пастись. О лучшем случае Важдай и не мечтал — ловушка была надежная, отвел своих людей за густые заросли малинника и орешника и стал ждать возвращения Пургаза. И не думал он, 275 что на этой узкой лесной тропе снова судьба сведет его с Миянзой. В третий раз приходила к лесному старику Миянза, чтобы он помог ей привязать к себе Пургаза. Старик говорил непонятные слова, бормотал то ли заклинания, то ли просьбы Великому богу, но ничего не помогало. Она видела, что сердце Пургаза давно уже охладело к ней. Сегодня, возвращаясь от старика по лесной тропе, она чуть не столкнулась с всадниками и, успев отбежать за дерево, к удивлению своему, узнала Пургаза. Она вся задрожала и опустилась на траву. Знать, дошли молитвы до Великого бога! Старик все может и все видит — это он ей послал Пургаза, чтобы она' не теряла веры и надежды! Миянза поднялась и, счастливая, не выбирая дороги, пошла через заросли орешника. Она услышала тихое ржание. Но она видела, что спутники Пургаза остались на поляне и не возвращались назад. Миянза прошла несколько шагов и натолкнулась на десяток оседланных лошадей. Совсем рядом, за кустами, слышался разговор, и она узнала голос. Важдая — этот голос она не могла забыть. Значит, эта хитрая лиса все еще не успокоилась и ходит по следу ее Пургаза. Она же предупреждала его, неужели он не поверил ей, своей Миянзе? И вот теперь, когда слова старика наконец обрели силу и перед ней вспыхнула надежда, все должно рухнуть? Миянза, забыв об опасности, вскрикнула и бросилась к поляне. Ее догнали и бросили на землю. — Ты? — удивился Важдай.— И что ты здесь дела ешь? Миянза с ненавистью посмотрела в глаза Важдая. — Ты не убьешь его... Ты не посмеешь это сделать! И когда Важдай занес над ней топор, она от страха и отчаяния пронзительно закричала; — Пурга-аз! Она хотела крикнуть еще раз, но не успела. — Ты слышал? — спросил Азар. — Слышал,— Чапай прислушался, но в лесу все было тихо.— Мне показалось, позвали Пургаза. — Может, кто заблудился? — А зачем же звать Пургаза? — Надо сказать ему об этом. — Ему нельзя сейчас мешать. 276 Братья замолчали, прислушались к лесным звукам. Но никто больше не звал. Пургаз вошел в землянку и остановился, привыкая к сумраку. Старик появился перед ним неожиданно и низко поклонился. Пургаз отступил на шаг, ответил на поклон и пожелал ему благословения Великого бога. Привыкнув к темноте, Пургаз разглядел заросшее зеленым волосом лицо старика, на котором, словно два уголька, подернутые пеплом, светились глаза. — Почему ты поклонился первым? — спросил Пургаз. — Есть люди, которые кланяются, и есть такие, которым кланяются. Ты из них. Садись,— он показал высохшей рукой на пенек. — Откуда тебе знать, кто я? — спросил он. — По метке на лбу,— ткнул скрюченным пальцем старик.— У каждого человека есть метка на лбу. — Но не каждому дано ее видеть. Тебе Великий бог дал зоркие глаза — Что глаза!., Они умеют только запоминать, как плести лапти, вить веревки.., Ты пришел спросить меня о будущем? — Откуда ты знаешь, зачем я пришел? — Ко мне приходят, чтобы спастись от смерти или узнать, что их ждет в будущем. Вижу, болезни тебя не точат и о смерти тебе думать рано. Еще приходят просить, чтобы я спас их от одиночества. Тебе этого тоже не нужно — ты всегда среди людей и люди в тебе. — Ты мудрый, старик. Да, хочу поговорить с тобой о будущем. Оно темно... Иной раз даже не знаешь, что делать сегодня и как вести себя завтра. — Я понял тебя. Ты сильный человек и не нуждаешься в моей помощи. Тебе не нужен и мой совет. Ты пришел укрепиться духом. Пургаз подумал и согласно кивнул головой: — Может, и так. Ты знаешь, кто я? — Кто же не знает Пургаза? Вся мордва знает тебя, и говорят о тебе разное, Но на всех не угодишь! Твой дед Обран был моим другом, и он говорил: не нужно всем угождать, нужно угождать делу, и тогда всем будет хорошо. Ты сделал то, о чем мечтал твой дед; собрал воедино Мордовскую землю. Теперь вся мордва живет в одном доме. А в доме должен быть один хозяин. Ведь 278 ты об этом хотел услышать от меня? — Пургаз промолчал и старик добавил: — Стада без пастуха не бывает. — Я слышал, у мордры когда-то был такой хозяин? — Был. Дед моего деда рассказывал, что мордву на эти земли привел Тюштя. Откуда? Никто не помнит: то ли с восхода, то ли с солнечной стороны. А когда Тюшти не стало, мордва разбрелась по лесам, отгородилась друг от друга и стала жить родами. — А как случилось, что мордва разделилась на эрзян и мокшан? — На то была воля Великого бога. Те мордовские роды, которые дошли до половецких земель, понемногу смешались со степняками, перенимали их язык, обычаи, одежду. Дети их детей стали терять даже свой облик... — Почему же мордва потом не выбрала себе одного хозяина? — Как она могла выбрать, если отгородилась друг от друга? А вот теперь, когда ты ее собрал, ей нужен опять хозяин. Тебе им и быть! Старик угадал — именно это и хотел услышать Пургаз. Но люди привыкли жить по своим родам и быть послушными своим главам. Захотят ли они еще одного хозяина — над всеми? — Ты уже поставил себя хозяином,— повысил голос старик.— Осталось только сказать людям об этом. И не оставляй слова на будущее. Дом не может быть долго без хозяина, иначе в нем начнут хозяйничать даже снохи! Пургаз поднялся с пенька и улыбнулся. Он услышал то, что хотел услышать, и теперь был укреплен в своей вере. — Сколько тебе лет, старик? — Об этом никто не помнит. Когда был помоложе, каждую весну делал на дереве зарубки. Потом перестал: зачем казнить дерево, ведь ему так же больно, как и человеку. Сок дерева — это его кровь и слезы... Пургаз протянул старику серебряный дирьгем. Старик отстранил его руку, и Пургаз положил монету на пенек, на котором сидел. Они вышли из землянки, и Пургаз зажмурился от яркого света. — В лесу какая-то женщина выкрикнула твое имя,— предупредил Азар. — Может, это звал тебя Дух леса? — спросил Чапай. Пургаз улыбнулся: — Зачем я ему нужен? 279 — И мы слышали ржание лошадей,— вспомнил еще Азар. Пургаз посмотрел на лес, задумался. — Мы поедем через поле,— сказал он спутникам и повернул коня за землянку. Прошло много дней, прежде чем мать Миянзы поинтересовалась у приехавших из Кошаева людей, что там поделывает ее дочь. Может, нашла себе мужа, что не хочет возвращаться в Новый город? Но кошаевцы подивились ее вопросу, считая, что Миянза давно живет у матери. И тогда перепуганная вдова Ушмая бросилась к Пургазу. И тут у Пургаза и зародилось подозрение. Он велел собрать людей и обыскать весь лес от селения до землянки старика. Теперь Пургаз был уверен, что Миянза спасла его своим криком от верной гибели. Но кому понадобилась его жизнь? Пургазу не нужно было даже напрягать свою память — он всегда помнил о предупреждении Миянзы. Как он и ожидал, ее не нашли. И тогда Пургаз велел Промзе узнать, не отлучался ли Важдай со своими людьми из селения. В селении ведь каждый человек на виду. Как же, взял с собой десять всадников и бродил где-то целых пять дней. Говорил, что охотился, но никто не привез с собой даже зайца. Пургаз попросил Промзу поговорить с кем-нибудь из тех, кто сопровождал Важдая, и припугнуть его карой Великого бога: убийство считалось самым страшным преступлением перед людьми и Великим богом. И Промза вскоре назвал все имена преступников. Лемеси, собравшись в Доме старейшин, не выбирали убийцам наказание, оно было в памяти поколений единственным — изгнание из рода. Изгнанных не принимал ни один род, ни одно селение — они должны были уподобиться диким зверям. Тело Миянзы, схороненное преступниками, было перенесено в Кощаево на родовое кладбище и оплакано. К осени в Новый город возвратился со своими людьми Ботай. Он объединил все дальние разрозненные роды и селения в один, велел людям избрать главу нового рода и заручился его словом и родовыми деньгами быть всегда и во всем вместе. Союз пяти сильных родов связал всю Мордовскую землю от русских княжеств до Бул-гарского ханства в единое и неделимое целое.