Сократи этот текст до примерного времени чтения - 7 минут.Надо передать главную суть, содержание и основную мысль текста.Числа,встречающиеся посреди текста,частью текста не являются. ИНЯЗОР пастбища, половцы дошли до низовьев Мокши и напали на один из Земля — телоу хозяин на ней — голова. Мордовская поговорка мордовских родов. Пургаз быстро собрал конницу, обрушился на степняков и развеял их. Половцы 1 получили жестокий урок и, ыйдя из ковыльных степей на старые ошеломленные неожиданным отпором, долго зализывали раны под горячим степным солнцем на выжженных солончаках. Люди Мордовской земли почувствовали свою силу и обрели уверенность. Но Великий бог словно испытывал свой народ и на следующий год не пролил на поля ни капли дождя. Земля высохла, потрескалась, будто кора старого дуба, и зимой люди ближних и дальних родов возили зерно из родовых амбаров Нового города. К весне амбары вымели до земляного поля, но от голода все были спасены. Такого* еще не было на Мордовской земле. И Великий бог вознаградил их за многотерпение: следующее лето принесло небывалый урожай, и амбары вновь наполнились. Осень выдалась мокрой, слякотной. Бесконечные нудные дожди размыли дороги и лесные тропы. И только в середине второго зимнего месяца ударили морозы и земля покрылась снегом. Установился санный путь. Пургаз разослал по селениям людей с приглашением глав и старейшин родов в Новый город на большой совет: пришло время выбирать главу Мордовской земли. И в Новый город стали съезжаться старики. В Доме старейшин стояла тишина, хотя для того чтобы усадить всех приехавших, поставили еще несколько лавок. Возраст и достоинство не позволяют старикам горячиться и вести пустые разговоры. За их спи- нами длинные годы и множество событий, и, прежде чем сказать слово, они должны вспомнить всю свою жизнь и найти в ней примеры, чтобы не ошибиться. От ошибок предостерегали и обычаи. Кто осмелится нарушать их, если они рождены предупреждением? И старики сидели молча и неподвижно, даже не вытирая слезящиеся от горького дыма глаза. — Старики! — Пургаз чуть повысил голос, чтобы слышали все.— В каждом доме есть хозяин, есть хозяин и в каждой семье, каждый род выбирает своего главу. Без хозяина дом разрушится, семья распадется, род раз валится. Теперь пять родов на Мордовской земле — это одна семья, и ей нужен один хозяин, одна голова, чтобы не дать этой большой семье снова распасться. Кто будет этим хозяином, решать вам. Думайте, старики,— Пургаз поклонился и сел. Старики по-прежнему сидели не шевелясь, молчали. На их памяти такого не было. Но, кажется, при отцах их дедов, а может быть, и раньше, у мордвы был один хозяин. А хорошо тогда жилось или нет, про то никто не знает. Был — и все, больше память поколений ничего не сохранила. О чем же тогда думать? И старики молчали. Однако хозяин все же должен быть. Без хозяина как можно! Но пусть сперва скажут главы родов, они об этом, видно, думали больше. И тогда встал Тумай. — Чего думаем? — он обвел взглядом стариков, помолчал.— Ты нас объединил, Пургаз, тебе и быть хозяином,— и Тумай сел. — Пургаз объединял,— поднялся Тенгуш,— ему и быть хозяином. — Пургаз,— не вставая, тряхнул головой Ботай. — Пусть Пургаз будет инязором! — вспомнил старое слово Тумай. Старики закивали, разглаживая бороды: — Инязором! — Пусть будет! И все вдруг посмотрели на главу пятого рода, имени которого еще никто не знал. Почему молчит? Рыжебородый плотный мужчина лет пятидесяти поднялся и посмотрел на Пургаза: — Я человек дальний и вижу здесь всех впервые. К нам приезжал Ботай, я знаю его. И если Ботай говорит за Пургаза, я не стану идти против,— пусть будет инязором. — Говори, Пургаз! 284 — Говори, инязор! Пургаз поднялся и поклонился: — Пусть будет вам благословение Великого бога! У меня никогда не было другой заботы, кроме заботы о нашей земле. Этой заботой я, инязор, буду жить до конца дней своих. Даю вам в этом свое слово. Дайте и вы слово помогать мне во всем и не делать ничего такого, что было бы во вред Мордовской земле и ее людям. — Даем тебе, инязор, в этом свое слово,— поднялся Ботай и посмотрел на глав родов. Тенгуш, Тумай и рыжебородый поднялись и склонили головы: — Даем слово!,. В тот же день старейшины молян провели в Новом городе большое моление, на котором объявили людям об избрании Пургаза инязором Мордовской земли и попросили для него у Великого бога долгих лет. А когда наступили сумерки, люди вышли за городские ворота, разожгли костры, и до восхода солнца не утихало праздничное веселье. В полночь утомленный и счастливый Пургаз позвал с собой Промзу и пошел домой. Руша встретила его у дверей. И, не скрывая своей радости, бросилась ему навстречу. — Никогда не видала инязора! — Руша обняла мужа, улыбнулась.— Так вот они какие, инязоры... Пургаз смутился и осторожно освободился от жены: — Что же это ты, при людях... — Промза свой человек, инязор, не надо его стесняться. — Ну, хорошо, хорошо. Дай-ка нам лучше поесть да принеси холодного пуре — весь день во рту крошки не было. — Верно, Руша,— поддержал брата Промза.— После жертвенного мяса всегда хочется хорошо поесть. А вареное мясо и холодное пуре уже стояли на столе. Пургаз зачерпнул полный ковш и подал Промзе. — Мы много потрудились, Промза,— сказал он,— и не напрасно. Я доволен: теперь наша земля едина. — И у нее есть один хозяин — инязор,— Промза отпил из ковша и отдал его брату. Пургаз сделал несколько глотков и поставил ковш на стол. Принялись за мясо. 285 — Скажи, Пургаз, а не время ли теперь подумать и о русских, которые живут на нашей земле? Почему бы и с них не собирать дань, как мы собираем со своих? — Теперь самое время, Промза,— кивнул Пургаз.— Я ждал, когда у нас будет один хозяин. Теперь он есть. Русские живут на земле двух родов — нашего и Леме-ся. И мы не станем делить их по родам, а объединим в один род — русский, и пусть они выбирают себе главу. Да ты ведь знаешь немного их язык, вот и поедешь со мной. — Русский язык забыл не только я, но и моя жена. Ты уж возьми себе кого-нибудь другого. — Хорошо. Подготовь мне пятьдесят вооруженных всадников и найди русского человека, который бы знал наш язык. Через день и поеду. Савватий, сорокалетний крепыш с огненно-рыжей бородой и веселыми карими глазами, оказался словоохотливым и любознательным человеком. Лишь только всадники, вооруженные мечами и копьями, выехали из ворот Нового города, он пристроился к Пургазу и стал рассказывать о том, как он оказался на Мордовской земле, чем занимается, о своих родных и близких, о русских и булгарах — обо всем, о чем знал сам или слышал от других. Отец его был дружинником великого князя Андрея. Когда князя убили, его дружинники попали в немилость и вынуждены были искать себе прибежище в других местах. Отец же Савватия взял семью и, оставив родной Владимир, не стал искать счастья под рукой других князей, а переправился через Оку и осел на Мордовской земле. На Мордовской земле свободно, пашни сколько угодно и не нужно бояться ни мести, ни злого умысла. Ему нравятся Пургазовы порядки на этой земле, где все справедливо и по совести. По добродушному лицу Савватия, по его радостно блестевшим глазам видно было — не льстит он новому хозяину земли Мордовской, а и в самом деле доволен своей судьбой. Да и чем же быть недовольным? Торгует Савватий и с русскими, и с булгарами, и с половцами, и никто его не обижает, и он никому зла не делает, и все довольны. Пургаза он называл князем, то ли оттого, что не мог запомнить незнакомое слово инязор, то ли считал, что по-русски инязор и есть князь. А поскольку Пургаз взял его с собой толмачом, он старался переводить точно. Правда, он еще не знал, зачем вдруг понадобилось князю ехать в русские селения, и решил спросить его об этом. — Может, ты хочешь прогнать их со своей земли? — Куда прогнать; — не понял Пургаз. — Обратно, к своим князьям. А вот моего князя убили, куда же мне деваться. — Для чего же гнать их к князьям? Они живут мирно, никого не трогают, ну и пусть живут. — А зачем же столько вооруженных всадников? — Но это же мои воины, а воины всегда должны оыть при оружии, Разве ваши князья не ездят даже в гости со своими дружинниками? — Это верно,— согласился Савватий.— Князь без дружины не выезжает. — Вот скажи мне, Савватий,— продолжал Пургаз,— как ты думаешь. Эрзянские люди каждый год платят дань деньгами, зерном, мехами. А русские дань не платят. Разве это правильно? — Неправильно, князь,— теперь Савватий понял, зачем они едут в русские селения.— Дань должны платить все люди земли. Так делают и русские, и булгары — все! Пургаз улыбнулся, он был доволен, что первый русский поддержал его и не обиделся. Значит, он делает правильно. — Вот и я так думаю, Савватий. А знаешь что — научил бы ты меня говорить по-русски! Мне нужно знать ваш язык, Савватий... — Правильно говоришь, князь. Будешь знать наш язык, может, и сговоришься с русскими князьями. Пургаз тяжело вздохнул: — Они и между собой-то не договорятся. Трудно с ними. С Константином, пожалуй, еще можно было пола дить, а с Гюрьгой...— Пургаз безнадежно махнул рукой. Дальше ехали молча. Напоминание о русских князьях слишком много разбередило в памяти и Пургаза, и Сав-ватия. К первому русскому селению подъехали на другой день. Русские, увидев вооруженных всадников, сразу же разбежались. Долго не могли никого найти. Наконец на гумне в соломе нашли старосту. Губы его дрожали, и он долго не мог вымолвить ни слова. — Спроси, чего он боится,— попросил Пургаз Савватия. Староста, услышав русскую речь, немного успокоился. Как же не напугаться вооруженных людей? Мирные 287 люди всегда от них прячутся. Пургаз передал через Сав-ватия, что они приехали не грабить и убивать. Они хотят поговорить с русскими, со старостами других селений. Можно ли их собрать? — Можно! — успокоился староста.— Завтра же и соберем.— И, подумав немного, все же попросил Савва-тия: — Спроси мордовского князя, не сожжет ли он нашу церковь. — Не сожжет,— успокоил его Савватий, не обращаясь к Пургазу.— Мордовский князь добрый человек, он не любит жечь и грабить. Назавтра собрать всех старост не удалось. Три дня учил Савватий Пургаза русским словам, а его воинов развлекали по домам парни и девушки русскими песнями. Только на третий день собрались старосты. Пургаз объявил им, что отныне все русские селения на Мордовской земле должны платить дань: восемнадцать беличьих шкурок с каждого дома. А зерно — ссыпать в свой общий родовой амбар. Старосты согласились, что так будет справедливо. Еще Пургаз сказал, что все русские селения на Мордовской земле войдут в один русский род, главу которого им нужно выбрать самим. И здесь старосты согласились, хотя и не могли понять, что же такое род. Главой рода, не споря между собой, сразу же выбрали старосту Силантия, большое село которого было неподалеку от Нового города. — Силантий — мужик проворный,— объяснили Пур газу.— Опять же и живет недалеко от Новгорода. И дань свозить, и помощь просить, коли нужда придет,— все ря дом. Остался доволен Пургаз, остались довольны и мужики, получив поддержку мордовского князя. Под сильной рукой всегда жить спокойнее. В середине лета из Великого города возвратился Арис. С собой он привез подарки и семнадцатилетнюю черноглазую жену. Смотрел Пургаз на сына и дивился. Уехал пятнадцатилетним пареньком, а сейчас и не узнать. Одет в булгарское платье, говорит только по-бул-гарски — родная мать не знает, о чем говорит ее сын. Опомнится Арис, начнет говорить по-эрзянски и снова забудется, и виснут в воздухе незнакомые слова. Младшие сестрицы Ариса крутятся вокруг его молодой жены, удивляются ее смуглости, одежде, золотым с красными 288 камешками кольцам и браслетам. Смущается жена Ариса и чтото говорит робко, но ее никто не понимает — она ни слова не знает по-эрзянски. — Арис,— Руше хочется сказать снохе что-нибудь приятное, но она не знает как,— назови мне хоть ее имя. Или мне ее звать сношенькой? — Зови, как тебе нравится. А хочешь, по имени — Аиша. — Аиша,— Руша погладила сноху по голове.— Красивое имя — Аиша. Я так и буду тебя звать. Аиша поняла, что ее то ли ласкают, то ли жалеют, и покраснела. — Она такая красивая,— старшая сестра Ариса погладила ее смуглую руку.— Арис, можно мы будем называть ее Чернавка? Она не обидется? — Почему она должна обидеться, если и в самом деле такая? — засмеялся Арис. Он достал из внутреннего кармана халата бумагу и подал отцу: — Это тебе от хана Илхама. А это вам,— Арис про тянул сестрам золотые сережки. Пургаз положил письмо на полку рядом с книгами — такие письма надо читать одному. Дочери же сразу примерили сережки и стали любоваться в серебряное зеркальце Аиши. Стали сходиться гости — всем интересно посмотреть не столько на Ариса, сколько на его молоденькую жену-булгарку. Пришли женщины и девушки из дома Промзы, из соседних домов, и скоро уж и повернуться было негде. Пургаз взял письмо и вышел во двор. В тени черемуховых кустов перед домом он присел на пенек и разгладил на коленях лист бумаги. И первые же строки письма привели его в замешательство. Илхам сообщал, что Владимирский великий князь Гюрьга собирается походом на Булгарскую землю. А для того, донесли ему, собирает он всех своих родичей: князей Переяславского — Ярослава, Муромского — Давыда, Ростовского — Василько Константиновича. А уж если двинутся они на булгар, то не пройдут и мимо Мордовской земли. А потому он, Илхам, предупреждает Пургаза, чтобы был готов встретить непрошеных гостей. А челны этих гостей, может, и опередят его письмо-То, что Гюрьга не станет сидеть сложа руки во Владимире, Пургаз знал, но он никак не мог и подумать, что князь может собрать за такой короткий срок столько Пургаз 289 дружин. И опять Обранов городок будет первым на их пути. Всетаки письмо опередило князя — если б дружины появились у стен Обранова городка, ему бы сразу дали об этом знать. Но никто не приходил, и, значит, еще есть время. Пургаз быстро поднялся и, ничего не сказав домашним, поторопился в Дом старейшин. Скоро гонцы, посланные им, нашли Ботая и Промзу. — Что случилось? — Промза испуганно посмотрел на Пургаза. — Пока еще ничего не случилось,— Пургаз достал письмо.— Но может случиться сегодня или завтра. Слушайте, что мне пишет хан Илхам,— и он прочитал письмо вслух. Наступило молчание. — И что ты решил? — спросил наконец Ботай. — Надо сегодня же собрать и послать на помощь Тумаю людей. — Если на нас поднимутся все князья, Тумаю не поможешь,— сказал Промза. — А что ты предлагаешь? — спросил Пургаз.— Сдать городок без битвы? Этого Промза предложить не мог, он вообще не мог предложить ничего и только каким-то отсутствующим взглядом посмотрел на Ботая. Ботай неопределенно пожал плечами. — Если русские идут на булгар, то зачем им терять время на какой-то Обранов городок? Они его могут и не тронуть,— Ботай сам понимал, что говорит совсем не то, и, опустив глаза, замолчал. — Нет уж,— сказал Пургаз жестко,— они его как раз не могут не тронуть. Собирайте людей и посылайте гонцов по селениям. Надо готовиться к большой битве. К вечеру в Новый город стали сходиться мужчины из ближних селений. Пургаз вооружил их и отправил в Обранов городок. Велел передать Тумаю, чтобы был готов к встрече княжеских дружин. Весть об опасности дошла до самых дальних селений, и в Новый город стали стекаться пешие и конные, с оружием и безоружные, которым сразу же вручали мечи и копья, кольчуги и панцири. Тенгуш не приехал, но прислал несколько человек. А Тумай молчал. И только через несколько томительных дней от него прибыл наконец вестник. Он появился ночью, оборванный, голодный и обессилевший. Ему удалось выйти через тайный ход — городок окружен плот291 ным кольцом дружинников. Пургаз велел наутро готовиться к выступлению и впервые после приезда Ариса выбрался домой. Домашнюю суетливую радость сменила теперь печаль. Пургаз заметил, что дочери сняли золотые серьги, а глаза Руши покраснели. Она покормила Пургаза и поставила у двери мешок. — Вот, возьмешь с собой. Там варенное мясо и лепешки. Ты ведь верхом? — Верхом,— кивнул Пургаз и посмотрел на сына.— Вот, сынок, и встретить как следует тебя не сумели. Утром трогаемся защищать Обранов городок. — Возьми меня с собой, отец! — Арис шагнул к Пур-газу и с тоской посмотрел ему в глаза.— Неужели ты оставишь меня дома с женщинами? — Ты что надумал, сынок? — вскинулась Руша.— Я ведь и наглядеться-то на тебя не успела! Но поднялся Пургаз и положил на плечо сына свою тяжелую руку: — Я так и знал, что ты не останешься. Учиться надо не только письму, но и ратному делу. Без этого сейчас никак нельзя. Поедем! И если раньше женщины скрывали свои слезы, то теперь уж, не сдерживаясь, заголосили, будто по покойнику. Жена Ариса не могла понять, что случилось, и лишь когда увидела, что муж снимает со стены свой меч, догадалась обо всем и тоже зарыдала. Пургаз вышел во главе своего войска настречу противнику ранним утром, а уже к полудню он встретил первых жителей разоренных и сожженых селений: ехали на телегах, верхами, шли пешком. От них Пургаз узнал, что Обранов городок захвачен дружинниками, а ближние селения сожжены. Князья напали неожиданно, побили людей и взяли скот. Кто успел уйти, ушел ни с чем. Казнили себя люди, что не послушались Пургаза, не ушли тогда на Тёшу. Да что толку теперь в этих стенаниях! Пургаз дошел до Кошаева и остановился. Он велел послать к Обранову городку людей, чтобы узнать, велика ли у князей дружина и что они собираются делать дальше: оставаться в городке или двигаться на Булгар-скую землю. Во дворе Онекея стояли телеги со скарбом. Остава292 лось только запрячь лошадей. Пургаз увидел, что и в других дворах люди готовились уходить. Если уж дружинники в городке, то ничего не мешает им прийти и сюда. Пургаз обнял Онекея, и так они и вошли в дом. — Не в добрый день встретились мы с тобой,— вздохнул Онекей. — Не в добрый,— Пургаз сел на лавку, уперся руками в стол.— Вот видишь, как мы ни держались, а все же отняли у нас городок. — Думаешь, не вернем? Пургаз пожал плечами: — Кто знает... Я послал туда людей, послушаем, что они скажут. Из городка, видно, никто не ушел — все полегли. — Так не бывает, Пургаз,— ведь кого-то могли взять и в полон. — Что с Тумаем?.. Они помолчали, говорить было не о чем. Онекей прошелся по дому и снова сел: — Мы не успели даже сказать тебе, чтобы приехал похоронить бабку Вежаву. — Пусть примут ее тени наших предков...— Пургаз стиснул зубы, чтобы не застонать от боли. — Вот и дожили — приходится оставлять могилы дедов и прадедов... — Все с собой не возьмешь,— отозвался Пургаз.— Где думаешь остановиться? — Не знаю... Знаю одно — надо уходить дальше. — Иди поближе к Новому городу, туда дружинники нескоро дойдут. Онекей тяжело вздохнул: — Где ни выбирай, все равно это уже будет не Кошаево. Если б жива была наша бабка Вежава, она б ни куда не ушла... И тогда в наступившей тишине из темного дальнего угла раздался вопль их старой матери Вишкавы: — Вай, оставьте меня здесь! Я никуда не поеду! Хочу остаться с могилой вашего отца! — Что ты здесь будешь делать? — тихо спросил Онекей.— Нет больше Кошаева — уходят все. Будем строить новое селение и назовем его именем нашего отца Ордата. Вишкава успокоилась и только тихо всхлипывала. На рассвете Онекей запряг лошадей и двинулся в сторону Нового города. За ним с рыданиями и причита293 ниями потянулся скорбный обоз кошаевцев. Долго еще звенел в ушах детский плач... Вернулись посланные к городку люди. К Обран ошу им подойти не удалось — весь берег Оки темен от шалашей и палаток дружинников. Пристань забита челнами, много челнов идут в сторону Булгарской земли. Что стало с людьми, охранявшими городок, узнать не сумели. И Пургаз рассудил, что сейчас нападать на княжеские дружины бессмысленно. Видимо, их главные силы все же идут на булгар. Вот когда они уйдут подальше, можно будет и напасть. И он снова послал к городку людей, чтобы они зорко следили за врагом и не упустили нужный момент. Но воспользоваться случаем Пургазу не пришлось: прибыл булгарский гонец. Илхам просил, умолял Пургаза помочь ему остановить дружины, которые двигаются на Великий город. Илхам писал, что будет ждать в устье Суры, где они и встретят врага. А когда они разобьют дружины, он, Илхам, поможет ему вернуть Обранов городок. Поразмыслив, Пургаз согласился с ханом. И в самом деле, если он отобьет сейчас городок, то главные силы князей, вернувшись от булгар, снова возьмут его. Илхам прав, сейчас нужно разбить главные силы врага, которые идут на Великий город. Если это удастся, Олодимирский князь успокоится надолго. И он двинул своих людей к устью Суры. Когда он вышел к месту встречи, то, к своему удивлению, не увидел здесь ни ханского войска, ни дружинников. Два дня стоял на Суре Пургаз, и лишь на третий день от Илхама пришла весть: хан ошибся в своих предположениях. Князья не пошли на Великий город, а повернули на север и напали на город Ошель, а от него ушли заволжскими лесами. Илхам пошел им вслед, но не догнал. Пургазу ничего не оставалось делать, как повернуть обратно. Почему же Ошель, а не Великий город? И тогда Пургаз вспомнил, что прошлым летом ошельский воевода ходил на Устюг. Город взять не смог, но разорил вокруг все села и деревни. И вот теперь русские князья наказали бездумных ошельцев. Потому-то Гюрьга не пощадил и Обранов городок: он хорошо знал об отношениях мордовского инязора с булгарским ханом. И наказал мордву. Пургаз подошел к Обранову городку и остановился в лесу. Теперь он ругал себя за то, что послушался Илхама, потерял столько времени! Все равно придется 294 брать городок своими силами. Он велел всем отдыхать и снова послал людей узнать, сколько осталось дружинников. Сам же с несколькими верховыми подъехал к стенам на расстояние полета стрелы. Он увидел на стенах стражу. В одиночку и группами они ходили взад-вперед, блестя кольчугами и островерхими шлемами. Все были вооружены копьями и мечами. Городок и стены русские не поджигали. Сожженными и разрушенными были только ворота, через которые дружинники ворвались в городок. Пургаз усмехнулся. Думал ли он, когда воздвигал эти стены, что самому придется брать их! Он остановился против главных ворот: — Если дружинники пробились через эти ворота, попробуем и мы. — Надо пустить вперед всадников,— подсказал Арис.— Они ввяжутся в битву, а следом им помогут пешие. — Неплохо,— поддержал Пургаз. Но пока посланные выясняли, сколько в городке княжеских людей, дружинники разобрали несколько домов и заложили пустые проемы ворот бревнами. Наконец узнали, что хотя дружинников в городке и немало, но все же меньше, чем мордвы.- И Пургаз решился на приступ. Он велел приготовить несколько возов с соломой. Ночью эти возы подкатили к воротам и подожгли. На каждые из трех разбитых ворот он выделил по двадцать всадников, которые должны были первыми ворваться в городок. Арис упросил отца быть среди тех всадников, которым предстояло ворваться в главные ворота. Не мог Пургаз оставить сына рядом с собой, когда другие рвались в битву. Пусть сын инязора подаст пример. Солома вспыхнула и быстро прогорела, но бревна занялись и горели почти всю ночь. На рассвете всадники бросились на приступ. Они проскакали по дымящимся головешкам и сбились в кучу: пока горели бревна в воротах, дружинники воздвигли за ними второй ряд. Конники оказались зажатыми между огнем и завалом. Здесь и смяли их дружинники. Пешие не смогли даже пробиться к ним. Пургаз сделал еще несколько попыток прорваться в гордок, но безуспешно. Те же, кому удалось прорваться через завал, сгинули бесследно. Пропал и Арис. Пургаз велел отступить. Он был темнее тучи — не сумел сохранить сына, не смог ворваться в городок!.. С наступлением ночи он велел снова приготовить возы с сеном. Но дружинники успели снова завалить ворота 295 бревнами, и эта попытка окончилась неудачей. И тогда Пургаз решил воспользоваться тайным ходом. Когда его рыли, Пургаз видел в нем путь к спасению и никогда не думал, что придется им воспользоваться для наступления. Человек пять—десять могут проникнуть в Дом старейшин, чтобы поджечь городок. И он послал проверить, можно ли еще пройти через него и не завалили ли дружинники подпол. Человек свободно прошел по всему ходу и вышел в подпол Дома старейшин. Он слышал над головой голоса русских и топот их ног. Значит, дружинники не догадывались о тайном ходе. К ночи Пургаз сам отобрал десять воинов. Старшим над ними поставил Чапая — сына Паркая. Каждый взял с собой по охапке соломы и по концу веревки для огня. Чтобы люди не задохнулись под землей от дыма, у входа подпалили только один конец. Если удастся поджечь хотя бы несколько домов, город займется, как стог соломы. Все погрузилось в сон. В лесу стояла гнетущая тишина. Безмолвно стояли стражники вдоль опушки леса. На фоне светлого неба хорошо были видны на городской стене темные неподвижные фигурки дружинников. Пургаз расседлал своего жеребца, бросил седло на холодную влажную траву и сел, глядя на темную стену городка. Ему не давали покоя мысли о сыне. Что с ним? Погиб, попал в полон? И как он скажет об этом Руше, какими словами успокоит ее? Нет, не найти ему слов утешения, да, видно, и не придуманы они еще. И почему так тихо? Если б Великий бог послал ветер, какой костер мог бы получиться! От такой мысли Пургаза взяла оторопь. Что же он желает своему городку, который строил своими руками и вложил в него всю душу? Нет, теперь это не его городок. Видно, дом только тогда родной, когда в нем живут родные тебе люди... Жеребец ходил вокруг Пургаза и смачно хрумкал сочной травой. Время от времени он поворачивал голову к лесу, прядал ушами и тихо ржал, чувствуя там, в лесу, других лошадей, которые паслись на лесных полянах. Пургаз посмотрел на звездное небо — время близилось к полуночи. Должны бы пропеть первые петухи, но в городке было тихо. Знать, дружинники съели всю птицу. И вдруг Пургазу показалось, будто за стеной городка блеснул отсвет огня и пропал. Он встал с седла и вытянул шею, будто мог что разглядеть за темной стеной. Может, показалось? Но нет, блеснул свет в другом месте, в 296 третьем, и в звездное небо стал подниматься густой черный дым, кроваво подкрашенный отблесками живого огня. Забегали по городской стене дружинники, послышались крики. А городок все разгорался, пламя охватывало новые дома, послышался глухой, словно из-под земли, гул бушующего огня. Из городка вместе с Чапаем возвратилось восемь человек. Двоих недосчитались. Уже уходя, Чапай видел, что дружинники не стали тушить дома, да это было бы и бесполезно,— они бросились к воротам, решив, что мордва пойдет на приступ, воспользовавшись пожаром. Это все, что успел увидеть Чапай. Искать пленных в городке, объятом пламенем, среди снующих повсюду дружинников было бесполезно. Пургаз ждал, что дружинники выйдут из городка, и приготовился встретить их, но они не вышли. А на рассвете в устье реки Оки стали входить княжеские челны. Они заполнили всю реку, и казалось, им не было счета. И Пургаз понял, какую он допустил непоправимую ошибку: не оставил своих людей для охраны реки, дал возможность дружинникам беспрепятственно высадиться на берег. И кто мог ожидать возвращения дружин, ушедших куда-то далеко на север! Видно, осажденные вовремя успели дать знать своим о приходе Пургаза. Теперь ввязываться в битву было безрассудно, и Пургаз отошел в Кошаево. Отсюда, через свои дальние дозоры, он стал следить, что намерены предпринять русские дальше. Здесь он надеялся задержать их, если б они рискнули двинуться в глубь Мордовской земли. Пусты, безжизненны дома в Кошаеве, оставленные его жителями, лишь несколько собак да кошек, потерявших своих хозяев, бродят в заросших лопухами и крапивой огородах. Не слышно ни коровьего мычания, ни овечьего блеяния, ни крика горластых петухов. Выветрился из селения теплый и горький запах домашнего очага. Несколько дней стоял Пургаз с людьми в Кошаеве, пока наконец ему не принесли весть: дружинники оставили Обранов городок и все до единого ушли вверх по Оке к Волге. Пургаз не мог понять — что же тогда нужно было князьям? Неужели только чувство мести двигало ими, когда разорили они Ошель и не пошли на Великий город? И неужели только желанием наказать мордву за их дружбу с булгарским ханом можно объяснить разгром Обранова городка? 297 Пургаз взял с собой несколько всадников и поспешил к Оке. Берег реки был пуст, пристань сожжена, завалы в воротах разобраны, а сам городок пуст. Лишь несколько домов, стоявших на отшибе, остались целы, остальное превратилось в груды золы и пепла. Не было ни одного трупа — ни дружинника, ни мордвина. Видно, рус ские закопали убитых, и не осталось от могил даже следа. Пургаз смотрел на пепелище, и горькие думы теснились в его голове. Что теперь делать — отстраивать заново или оставить со следами пожарища? Князья все равно не успокоятся, когда увидят новый городок. Придется повременить, не стоит дразнить их прежде времени, не стоит снова обрекать в нем на гибель своих братьев и сыновей. И снова воспоминание о сыне захлестнуло его горячей волной. А где Тумай? Где все остальные защитники городка? Не могли же они все погибнуть — кто-то раненый, беспомощный мог и попасть в полон. Значит, не все еще потеряно и есть надежда. И как всякая, пусть слабая, надежда, она немного успокоила Пургаза и даже утешила. 2 Когда Арис первым ворвался в главные ворота городка, перед ним неожиданно встал бревенчатый завал. Всадники, скачущие за ним, сбились в кучу. И в этой давке, в горячем дыму его ударили копьем в грудь. Только железный панцирь спас от неминуемой гибели. Меч из руки выпал, и в мгновение ока его сбросили с седла. В доме, куда его привели, было уже с полсотни тех, кто должен был первым ворваться в городок,— со следами сабельных ударов, исколотых копьями, сбитых топорами. Здоровый светлобородый дружинник лет сорока, который полонил Ариса, осмотрел его рану, наложил на нее пахучую травку и перевязал тряпицей. Он похлопал Ариса своей широкой ладонью по щеке и, улыбаясь, пояснил ему, что теперь он, Василий, будет его хозяином и они вместе поедут к нему домой — в Ростов. Арис понял Василия. Когда он жил в Великом городе, ему часто приходилось встречаться с русскими людьми, и он немного говорил по-русски. Конечно, знать бы наперед, что с тобой может случиться, можно было бы и получше изучить этот язык — сейчас бы он пригодился больше 298 арабского. Еще Василий допытывался, кто отец Ариса. И Арис понял, чего хотел дружинник,— он приценялся, не выгоднее ли будет взять за своего пленника выкуп. Арис представил себе, сколько запросит этот Василий с отца, если узнает, что его пленник — сын инязора Мордовской земли. А как же тогда быть с теми, за кого не могут выплатить хороший выкуп?.. Лучше уж молчать. И он сказал только, что зовут его Аристид, а отец его простой эрзянин. Когда в городке начался пожар, пленных погнали к городской стене, дальше от огня. Здесь их посадили на землю, а утром радостный Василий сказал Арису, что к ним пришла помощь и теперь они поедут домой. Так рухнули у Ариса все надежды на спасение. Пленных рассадили по челнам, и дружина двинулась в обратный путь. Во Владимире их встретили звоном колоколов, толпы народа усыпали весь берег реки. Но здесь Василий задерживаться не стал и сразу же отправился с Арисом в Ростов, Василий оказался богатым человеком. В конюшнях, сараях и пристройках его обширного двора топотились и бесконечно жевали лошади и коровы, овцы и свиньи, кудахтали, квохтали десятки кур. Таким же полным был и его просторный дом с сестрами, дочерьми и сыновьями. Кроме Ариса, у Василия работало трое мужчин из местного племени меря, которые давно забыли и свой язык, и свои обычаи и поклонялись Христу, и две женщины: одна мужняя жена, другая — вдовица Афросиния. Неглубокая рана Ариса стараниями его хозяина быстро затянулась, и он стал привыкать к тяжелому крестьянскому труду: пахать, косить, ходить за лошадьми, пасти коров, овец, чистить, скоблить, скрести... Ни дома, ни в Великом городе Арис и не думал, что когда-нибудь придется ему набивать на руках кровавые мозоли, с трудом разгибать затекшую спину, ощущать во всем теле тупую ноющую боль. Но он работал и делал все, что его заставляли, и даже больше — ведь он сын простого эрзянина. И это оценили и его новые товарищи, и сам хозяин. Василий и раньше не скрывал, что ему нравится его пленник. Рослый, светловолосый, с чистым белым лицом и ясными синими глазами — этот эрзянин ничем не отличался от русских людей. Это сходство с русскими и решил использовать сам Арис, чтобы бежать из плена. Надо было научиться хорошо говорить порусски. Но пока Ариса не оставляли одного — с ним всегда был кто299 нибудь из работников, а на ночь его запирали в небольшом сарайчике, в котором зимовали телята и ягнята. Оставаясь один, Арис вспоминал свою молодую жену, ее ласковые руки, ощущал на своих губах прикосновение ее мягких губ и не мог уснуть ночами на своей жесткой соломенной подстилке. За годы, проведенные в Великом городе, он успел отвыкнуть и от дома, и от отца с матерью, но не мог забыть свою Аишу. Она не давала ему покоя ни днем ни ночью. Сердобольная вдовица Афросиния чинила ему иногда одежду, приносила в сарай по утрам и вечерам парное молоко. Руки ее тоже пахли молоком, и улыбка у нее была добрая, домашняя. — Пей, парень,— говорила она, подавая ему деревянную чашку с пенящимся молоком,— с молока и телята хорошо растут. — Куда уж мне дальше расти? — улыбался Арис.— И так вытянулся, как столб. А ты что, любишь высоких? — Мне некого любить,— смущалась Афросиния, и на том разговор их кончался. Арис выпивал молоко и говорил ей русское спасибо. Особенно согревало его парное молоко зимними холодными утрами. Арис стал привыкать к Афросинии и однажды спросил, почему она живет одна. Женщина ответила просто: — А потому что мужа новгородцы убили. Князья между собой что-то не поделили и решили силой поме-ряться. После той битвы вдов у нас много осталось. — А что ж детей-то не было, что ли? — Не успели народить — и прожили-то всего ничего,— и не сдержала Афросиния женского любопытства, спросила: — У самого-то есть жена? — Конечно, есть. Как же без жены? — Теперь и она осталась одна, как и я... — Нет,— Арис и подумать о таком не мог,— я ее не оставлю одну. Убегу! — Тсс! — Афросиния приложила палец к губам.— Ой, чтоб никто не слышал твои слова. Узнает хозяин, такое лихо будет!.. — А что он может сделать? — удивился Арис. — Ноги тебе поломает. Кто не может убечь, кого ловят, тем либо ноги ломают, либо пятки усекают, чтоб больше не бежал. Арис оторопел: — А зачем же такой хозяину? 300 — Ну, хозяин найдет работу и такому. Сапожничать, веревки вить, корзины плесть — да мало ли что! Эта новость так ошеломила Ариса, что он на время перестал и думать о побеге. И заглушал тоску работой. В небольшой пристройке во дворе в печь был вмазан огромный котел, в котором день и ночь грели воду. Воды нужно было много — зимой скотину поили теплой водой. Арис, не разгибаясь, таскал из колодца воду, чистил коровники, колол дрова. Дров тоже нужно было немало, особенно зимой: и для скотины, и для себя, и для большого хозяйского дома. Василий редко приходил домой. Он — дружинник и близкий князю человек, поэтому его место на княжеском дворе. А в его дворе и по дому всем распоряжался управляющий — глаза и уши хозяина. Он и приметил дружбу вдовы и пленника. Подмигнул ему как-то, засмеялся: — Ах и хороша баба Афросиния! Молода, в теле, ей бы мужика вроде тебя. А что? Небось надоело ва ляться одному, позови-ка вечерком к себе. Чего ма ешься? Промолчал Арис. Как это можно позвать к себе чужую женщину? На его земле звать к себе в постель можно только жену. Да и в Булгарской земле, случись такое, от позора не уйдешь. А уж если замужняя женщина изменит мужу, то недолго и жизни лишиться. Видно, у русских обычаи другие. К тому же Афросиния вдова и женщина свободная. И все же Арис не понимал, как можно позвать к себе на ночь чужую женщину. Конечно, Афросиния часто заходит к нему днем, утром, вечером, приносит молоко, берет стирать рубаху или порты — ухаживает как за мужем. И без нее ему пришлось бы совсем плохо. Спасибо ей, как же можно ее обижать?.. Однажды хозяин пригласил Ариса в дом и снова стал расспрашивать, кто же все-таки его родители. — Я же говорил, Василий, родители мои эрзянские люди,— опять повторил Арис. — Это я уже слышал,— отмахнулся Василий.— Но кто они? Арис вздохнул: — У нас так говорят, Василий,— просто люди. Василий недовольно засопел — этот Аристид или чтото скрывает, или в самом деле у них так говорят. — У князя сегодня был разговор,— решил он от крыться.— В прошлое лето, когда вы хотели отбить у 301 нас свой городок и когда я тебя взял, к нам в полон попал и сын ихнего князя Пургаза. Теперь его ищут. — Кто ищет? — стараясь не выдать волнения, спросил Арис. — Сам великий князь. Разве сына Пургаза не было тогда среди вас? — Тогда ведь многие погибли,— опустил глаза Арис.— Вы их предали земле. Если сына Пургаза нет среди пленных, значит, он убит и похоронен... Зачем же он понадобился самому великому князю? Может, хочет продать отцу? Да нет, если князь станет торговаться, то не за беличьи шкурки и булгарские дирь-гемы — он потребует выкуп Мордовской землей. Лучше уж молчать и забыть на время имя своего отца. Весной в Ростов приехали булгарские купцы. Василий велел Арису сложить на телегу меха, и они поехали на базар. Встретившись с булгарскими купцами, Арис сразу же заговорил с ними. Василий остолбенел: — Послушай, Аристид, оказывается, ты булгарин? — Нет,— засмеялся Арис,— я эрзянин. — Откуда же ты знаешь булгарский язык? — Жил в Великом городе, там и научился. Василий в задумчивости поджал губы. Нет, Аристид не простой эрзянин. Простой мордвин не пошлет своего сына жить в Великом городе, он заставит его пахать и косить. Арис выкладывал перед купцом шкурки, а тот старательно записывал на бумагу, сколько и чего купил, сколько и за что заплатил. Арис жадно смотрел на этот лист бумаги и наконец не выдержал и попросил у купца хотя бы небольшой клочок, чтобы написать хану Илхаму письмо. Теперь был поражен купец: этот раб знает его хана и даже хочет написать ему? Купец дал ему лист бумаги и даже вызвался сам доставить письмо хану. Арис написал Илхаму, где он, что с ним и просил вызволить его из полона. Василий задумчиво смотрел, как пишет Арис. Нет, простой эрзянин не может знать еще и булгарское письмо. И на обратном пути он решил спросить его еще раз, чей же он сын. — Я ведь говорил уже много раз,— притворно удивился Арис. — Нет, ты этого мне не говорил. Сын простого мордвина не может жить в Великом городе, не научится го302 ворить по-булгарски и не будет знать булгарское письмо. Ты — сын мордовского князя! — Василий внимательно посмотрел на Ариса и, поскольку тот не выказал никакого беспокойства, добавил: — Или богатого купца. — Ты отгадал, Василий,— улыбнулся Арис. — Почему же ты не говорил? — Был богатый купец, теперь бедный. Чем же тут хвастать? — Бедный купец всегда может опять стать богатым,— наставительно сказал Василий и поднял указательный палец. Дома он не разрешил Арису распрячь лошадь, позвал работника. — Для тебя,— сказал он,— найдется работа почище. А русскую грамоту ты знаешь? — Не знаю, но очень хотел бы знать. — Ужо позову священника, он тебя будет учить. Ты, я вижу, парень смышленый и нашу грамоту постигнешь быстро. — А что тебе за польза, коли я постигну эту грамоту? — заинтересовался Арис. — Как же? Если мой человек будет знать грамоту, он станет вести все мои дела и по хозяйству, и по торговле. Вишь, булгарский купец — он все записывает. И мы станем записывать...— Василий помолчал и, оглянувшись, тихо сказал: — Слышал, у тебя с Афросиньей там что-то... Оставь ее, я тебе найду жену получше. Какая жена! Перед Арисом снова встала его Аиша. Теперь у него появилась надежда. Булгарский купец конечно же доставит Илхаму письмо, и хан выручит его! Радость захлестнула Ариса, глаза заблестели, и Василий даже подивился, как может преобразиться человек лишь от одной мысли о женитьбе! Он похлопал Ариса по спине и, довольный, что все так хорошо складывается, пошел в дом. А вечером, когда Афросиния принесла ему молоко, он, прямо глядя ей в глаза, неожиданно для себя спросил: — Афросиния, ты не могла бы сегодня поправить мне постель? — Так я ж утром поправляла,— напомнила Афросиния. — А ты зайди позднее, когда все улягутся. Афросиния вспыхнула и потупилась. — Придешь? — Ты хочешь ввести меня в грех,— тихо сказала Афросиния.— Приходят к мужу. 303 — А что ж нам теперь делать?—спросил Арис.— У тебя нет мужа, у меня нет жены... — Возьми меня в жены,— попросила Афросиния.— Перейди в нашу веру, и нас обвенчают. А я ведь тебя полюбила... — Вот и хорошо, что полюбила. Так ты придешь? И когда все улеглись спать и на дворе наступила тишина, Афросиния пришла. Она наткнулась в темноте на ожидающего Ариса и тихо вскрикнула. Арис обнял ее и прижал к себе. — Ой,— простонала Афросиния,— обниматься до венца большой грех. — Не бойся греха, Афросиния,— шептал Арис.— Ваш Христос добрый, он простит тебя... Афросиния вышла от него перед рассветом. Теперь она стала часто приходить к Арису. Арис уже не колол дрова, не носил воду, не чистил коровники. Каждый день он ходил к священнику, который учил его русской грамоте. И снова, как и дома, как и в Великом городе, жизнь его стала легкой и беззаботной. Хозяин стал приглашать его к себе в дом за стол, часто угощал медовухой. Полюбили вдруг Ариса и все домочадцы. Однажды жена Василия даже спросила его: — Аристид, тебе, наверное, плохо жить в сарайчике? — Спасибо,— поблагодарил Арис,— мне там хорошо. — А может, ты все-таки перейдешь в наш дом? Мы постелим тебе в светелке. — Нет, нет,— испугался Арис.— Зачем же в светелке? Во дворе воздуха больше... Он так привык к Афросинии, что одна мысль перейти жить в светелку, напугала его. И все бы шло хорошо, но как ни обширен был двор Василия, ничего не могло укрыться в нем от посторонних глаз. И как-то Василий пригласил Ариса в дом, угостил медовухой и без лишних слов сказал: — Вот что, Аристид, нехорошо, когда мужик живет с бабой не обвенчавшись. Это — большой грех и перед богом, и перед людьми. Сперва обвенчайся, потом и живи. — У меня другая вера,— возразил Арис,— нас не обвенчают. — А кто тебе мешает перейти в нашу веру? Переходи! А я тебе найду другую невесту. — А чем плоха Афросиния? — спросил Арис. 304 — Афросинья — вдова смерда, а ты не смерд. Она не для тебя. Конечно, переспать с ней можно, но жениться? — Василий развел руками. — Василий,— сказал тогда Арис,— я ведь и сам раб, и чем плоха для меня вдова смерда? Василий хлебнул из чашки медовухи, крякнул и примирительно сказал: — Ладно, ино поживем, а там посмотрим... Время летело быстро, и к началу лета Арис уже начал постигать русскую грамоту. Священник учил его по рукописному Псалтырю, переписанному на листках пергамента. А когда Арис наконец овладел письмом, то оказалось, что записывать хозяину и нечего. Пергамент стоил дорого, а единственный лист бумаги, который Василий купил у булгар, он берег как зеницу ока, храня его для важного случая. Летом хозяин взял с собой Ариса во Владимир помогать ему в торговых делах. Город, где жил великий князь Гюрьга, ничем не мог удивить Ариса. Все дома и городская стена были деревянными. Каменными были лишь церкви, княжеские палаты да главные городские ворота, которые назывались почему-то Золотыми. Над воротами громоздилась высокая башня, на вершине которой блестел на солнце крест. Княжеские палаты стояли за деревянной стеной, у ворот которой не дремала грозная стража. Ворота были открыты, и Василий подвел Ариса поближе, чтобы тот мог полюбоваться княжеским двором. Но стража быстро прогнала любопытных. — От кого они так охраняют своего князя? — спросил Арис, отходя от ворот.— Чего ему бояться в своем городе? — У великого князя много недругов,— уклончиво сказал Василий.— А вашего князя разве не охраняют? — У нас нет князей — у нас главы родов. — Но ведь в главы родов и у вас не выберут каждого? Выберут того, кто роднее бывшему главе,— сына, внука или брата. Так? — Это действительно так,— согласился Арис. — Вот видишь. А князь ли ты, глава ли, как хочешь называй, все едино. Все дела свои Василий уладил в лучшем виде, и, когда они вернулись домой, попарились и поужинали, он принес наконец лист бумаги и велел Арису записать на нем все свои доходы и расходы: что продал и что купил, на что потратился. И видно было — совсем не нужно это 305 Василию, он и так все помнил, без бумаги. Но так делали все булгарские купцы, и это было интересно. В свой сарайчик Арис пришел поздно. Здесь его ждала уже Афросиния. — Ты чего не спишь? — спросил ее Арис, нащупав ладонью мокрое от слез лицо. — Соскучилась... Целую неделю одна... — Из-за тебя, Афросиния, я стал забывать даже свою жену. Я ее уже не вспоминаю, когда ты со мной. — Переходи в нашу веру, Аристид. Мы обвенчаемся и будем жить, как люди живут. Зачем таиться? А если я понесу от тебя? Ведь хозяин прогонит меня... — Нет, Афросиния, как я могу перейти в вашу веру, если думаю вернуться домой? Я здесь все равно жить не останусь. — Хозяин тебя не отпустит,— уверенно сказала Афросиния.— Он хочет женить тебя на своей сестре. — Откуда ты это знаешь? — Знаю. Хозяйка говорила, что тебя окрестят и женят. А о чем говорит хозяйка, о том думает хозяин. Сестра Василия, тридцатилетняя старая дева, почему-то не вышла в свою пору замуж, хотя была миловидной и многим могла понравиться. Правда, была слишком уж худа. — Нет, эту жердь я никогда не возьму в жены,— обиделся Арис.— Вот тебя бы я взял. Ты знаешь, по нашим обычаям можно брать и вторую жену, и даже третью. — Зачем же столько? — удивилась Афросиния.— Разве одной мало? — Когда в доме много работы,— пояснил Арис,— одной мало.—У нас не как у вас — мы работниц не нанимаем. Афросиния тихо рассмеялась: — Ой, Аристид! Умерла бы я сегодя, так бы и не узнала об этом! Только теперь понял Арис, отчего Василий стал приглашать его в дом, поить медовухой. А что? Вот если б он выдал за него свою дочь, пожалуй, можно было бы и согласиться поменять веру. Очень хороша была восемнадцатилетняя дочь хозяина — лицо белое, с румянцем во всю щеку, глаза черные и брови будто ласточкины крылья. А коса? В руку толщиной и чуть не до пят. И губы словно ягодки малины... Но свою дочь он, конечно, за Ариса не отдаст. За пленных дружинники своих дочерей не отдают. 306 3 После того как дружинники оставили Обранов городок, общая могила была вскрыта и тела погибших эрзян перезахоронили в Кошаево на родовом кладбище. Тела Ариса среди них не нашли. Тогда же Пургаз отправил русского человека во Владимир узнать, нет ли там его сына,— должны же что-нибудь знать о сыне мордовского инязора! Но русский вернулся ни с чем. Он сказал лишь, что сам великий князь Гюрьга будто бы искал его сына, но не нашел. И Пургаз решил, что Ариса продали в дальние земли, а раз так, то, значит, не все еще потеряно. Но это не могло успокоить ни мать Ариса, ни его жену. Два года уже прошло с той поры, как пропал Арис, а глаза Руши и Аиши не просыхают от слез. Пургаз только хмурится и молчит. На мордовском инязоре лежит не только своя печаль, но и печаль всех родов, всех эрзянских людей. А в это лето Пургазу принесли еще одно неприятное известие: великий князь Гюрьга велел на месте сгоревшего Обранова городка строить новый. А когда Гюрьга укрепится на Оке, он не станет сидеть на месте — он пойдет в Мордовские земли дальше. Пургаз собрал в Доме старейшин близких людей на общий совет, чтобы подумать и решить, что теперь делать. — Я думаю, старики,— сказал Промза,— надо про гнать из городка княжеских людей и отстроить его за ново. Промзе возразили, что сейчас не время битв. Скоро созреют хлеба, и надо выходить на жатву. Если хлеб останется в поле, придет голодная смерть. — Верно,— согласился Ботай.— Битву надо отложить до осени. А осенью соберем больше людей, прогоним княжеских людей и спалим город — ни им, ни нам. — Как у тебя все просто получается,— укорил его Пургаз.— Спалить городок мы еще сможем, но прогнать княжеских людей — вряд ли: к ним сразу же придет помощь. — Так что же,— возмутился Промза,— пусть строят? — Надо оставить поход до зимы,— успокоил его Пургаз.— Вот когда Ока и Волга замерзнут, ни из Оло-димира, ни из Городца быстро им помощь не придет. А как прогоним княжеских людей, сядем в городке, тогда нас нелегко будет прогнать. 307 На том и порешили. Пургаз давно уже собирался навестить Онекея на новом месте, в селении, которое назвали Ордат. И он не стал откладывать поездку. Наутро взял с собой несколько всадников, а к вечеру уже был на реке Леметь, что в пятидесяти верстах от Нового города. Здесь и остановился Онекей. И совсем не думал Пургаз увидеть то, что он увидел. За два лета Онекей срубил большой зимний дом, на обширном дворе стояли амбар, конюшни, стойла, летние домики. — Хорошо живешь,— обнял Пургаз брата. — А чего же нам жить плохо? — улыбнулся Онекей.— Руки есть и на силу не жалуюсь. Вот попарю тебя в новом паникудо, совсем другим станешь. И попарил Онекей брата, и угостил жареной рыбой — рекато рукой подать! — и холодным пуре. Все, как и прежде, словно и не было ни женских воплей, ни детских слез, когда уходил скорбный обоз из Кошаева. А вечером зажгли братья лучину в новом доме, чтобы лучше видеть друг друга, и за жбаном пуре потекла их неторопливая беседа. — Сколько ж тебе лет, Онекей? — спросил Пургаз, всматриваясь в морщинистое лицо брата. — А я ведь годы не считаю,— засмеялся Онекей.— До шестидесяти, думаю, дожил. Ведь ты на пять лет моложе меня. Жил, жил и не заметил, как постарел. Да и ты не помолодел. Вон за ушами-то совсем побелело. Отчего так рано? — Мои волосы, знать, побелили Арис да Обранов городок... Слышал, Гюрьга там строит свой городок? — Нет, мы тут ничего не слышим. До нашей глуши новые вести идут долго. Ну и что же ты теперь думаешь делать? — Спалим! — Пургаз пристукнул кулаком по столу.— Вот придет зима, и двинемся. Не дадим им строить там городок. Это исконное наше место. — А может, оставить их в покое, а? Зачем ворошить осиное гнездо? — Нет, брат, не оставим. Это место наше! А если не помешаем им, они дотянутся и сюда. Куда дальше пойдешь? — Неужто на Мордовской земле не найдем еще речки? — усмехнулся Онекей, но усмешка получилась горькая. Хоть и похвастал он своей силой, а годы уж не те, чтоб каждый год рубить новые дома и корчевать лес. 308 Разошлись далеко за полночь. Онекей ушел в летний домик, а Пургазу постелили здесь, на лавке. Долго он лежал без сна, не давали покоя думы. Вот и Онекей понимает, что не будешь вечно скитаться по своей земле. Не выдержать этого ни старым, ни молодым. А вспомнив о молодых, снова подумал Пургаз о сыне. Вот ведь посылал учиться в Великий город, надеялся, что вернется и будет учить других людей и через два-три года будут на Мордовской земле свои грамотеи. И все пошло прахом. Что ж, после каждой битвы все начинать сначала? Видно, так, и никуда от этого не деться. Только на рассвете удалось уснуть Пургазу. И поспать пришлось недолго. Упал на его лицо через открытое окно солнечный луч, и он проснулся. Услышал, как Онекей запрягал во дворе лошадь, и вышел. — Чего встал в такую рань? — спросил Онекей.— Не спится? — Не спится, брат,— сознался Пургаз.— А куда ты собрался? — Косить. Не хочешь со мной помахать немного косой? Пургаз смутился: — Поехал бы, да какой из меня косец! Уж и не помню, когда косу в руки брал. — Тогда поехали. Может, и вспомнишь. Да мы ненадолго — только по росе. Пургаз умылся возле колодца. Из паникудо вышла младшая жена Онекея и подала ему утиральник. — Что ж ты заставляешь гостя работать? — спросила она мужа хриплым со сна голосом.— Разбуди Азара, хватит ему валяться. — Я зову только тех, кто не спит,— засмеялся Онекей. — Не ругайся на мужа,— защитил Пургаз брата.— Самому хочется немного размяться. По росной траве, оставляя за телегой два ровных темнозеленых следа, они выехали к заливному лугу. Здесь не пасли скотину, и трава стояла высокая, ровная. Онекей распряг лошадь, пустил ее пастись и взял из телеги косу. — А где же вторая? — спросил Пургаз. — Хватит нам и одной,— улыбнулся Онекей.— Ты думал, я и вправду заставлю тебя косить? Хочу, чтобы ты подышал утренним луговым воздухом. Онекей длинным гладким камнем направил лезвие, 309 распрямил плечи и, широко размахнувшись, положил ровный широкий ряд. Косил он легко, чисто, будто стриг густошерстного барана. — А говоришь, постарел! — крикнул ему Пургаз.— Да за тобой и молодой не угонится! — Это коса хороша,— не прерывая работы, ответил Онекей.— Булгарская! Нашим мастерам такую не сделать. И камень булгарский. Онекей прошел сажени четыре и, вытирая пот со лба, отдал косу брату: — Ну-ка попробуй. У Пургаза с первого же захвата коса ткнулась носом в землю. — Не режь кочки,— засмеялся Онекей,— так много не накосишь! — Погоди, сейчас изловчусь... Пургаз понемногу приноровился, и коса пошла легко, ровно, но его ряд намного уступал по ширине ряду Оне-кея. — Ничего, вспомнил,— похвалил Онекей.— Я думал, совсем разучился. Так, сменяя друг друга, они прошли несколько рядов. И когда солнце уже поднялось высоко над лесом, поехали домой. Пургаз почувствовал в себе необычайную легкость, мышцы его ожили, ноги приятно гудели. Он словно забыл о печалях и горестях, которыми маялся всю длинную ночь. И когда, подкрепившись, Онекей опять собрался ехать на луг, теперь уже с Азаром, Пургаз напросился тоже. Теперь они косили в три косы. В этот день Пургаз так и не уехал в Новый город — до позднего вечера не уходил с луга. А после еды сразу лег спать и проспал мертвым сном до самого утра. Утром поднялся бодрым, веселым, словно и не ломило с непривычки спину и плечи. И голова была свежа, и мысли ясны. Хорошее настроение не покидало его до самого дома. И только когда он опять увидел тоскующие глаза жены и невестки, сердце его снова сжалось от печали и грусти. В середине лета Аиша вдруг запросилась к отцу, в Великий город. Она уже хорошо говорила по-эрзянски, носила мордовское платье, и все привыкли к ней, как к своей. И Рушу охватило отчаяние. Аиша была частичкой ее сына, и пока она была в доме, Руша словно бы ошу310 щала присутствие Ариса. Без Аиши память об Арисе станет мертвой, останется только печаль — глухая и горькая. Со слезами на глазах она сказала об этом мужу, надеясь втайне, что, может быть, он отговорит еще невестку. И эта новость действительно задела Пур-газа за живое. Но, поразмыслив, он понял, что Аиша, конечно, права. — Пусть едет,— сказал он.— Аиша молода, а живет у нас ни вдовой, ни замужней женой. Она и так долго ждала Ариса. Что же ей остается еще? — Неужели отпустишь?.. — А что нам делать? В Великом городе у нее отец. Может еще выдать ее замуж. Если б она была постарше или с детьми, никуда бы не уехала. А так.. Что ей с нами? Скажи, пусть готовится. Проводим. Но не так-то просто было теперь проводить кого-либо в Великий город. У пристани булгарские купцы останавливаются и торгуют, как и прежде. Но мордве теперь туда дорога закрыта. И Пургаз решил отправить сноху к устью Суры, где стоял булгарский город. Все, кто плыл в Великий город, останавливались там. А проводить ее снарядил Азара, который приехал в ту пору с отцом в Новый город. Онекей не возражал: Азар парень крепкий, не из трусливых и в случае чего сумеет защитить молодую женщину. Азар же был только рад такому поручению. — Не беспокойся, дядя Пургаз,— сжал он свои тяжелые кулаки,— отвезу и отдам ее отцу из рук в руки! — До Великого города можешь и не провожать,— охладил его пыл Пургаз.— Найдешь в устье Суры надежных булгар, которые будут плыть до Великого города, и отправишь Аишу с ними. Но Азару так хотелось побывать в Великом городе, что он и слушать не хотел ни о каких надежных людях. — Не буду я их искать,— упрямо сказал он.— На дежнее самого себя я все равно не найду. Пургаз велел послать с Азаром несколько вооруженных всадников. Аишу посадили в телегу, и двор наполнился плачем и причитаниями, словно по покойнику. Начала Руша, за ней заголосила ее мать, а уж их поддержали и сестры Ариса. — Вы-то чего вопите? — прикрикнул Пургаз на дочерей. — Сноха-а уезжа-ает...— заголосила старшая. — Сама скоро станешь снохой, а все голосишь! — 311 Пургаз не на шутку рассердился.— Отдам тебя замуж, будешь знать! Расстроенный, чтобы не слышать эти надоевшие ему плачи и не видеть слез, он пошел в Дом старейшин. Ему и самому-то было не по себе — все-таки Аиша была женой его сына. В Доме старейшин Промза вырезал на длинной дощечке какие-то знаки, а Ботай наблюдал за его работой. На этой дощечке Промза отмечал приход и расход родовых денег. И никто не понимал эти знаки, кроме него самого. Ботай подсказывал ему что-то на пальцах, и дело у них, видно, двигалось быстро. — Проводил сноху? — спросил Промза, не отрываясь от работы. Пургаз только махнул рукой, ему не хотелось даже говорить об этом. — Ботай ездил к Обранову городку,— снова заговорил Промза.— Княжеские люди поставили новые ворота. — Да,— подтвердил Ботай.— И на пепелищах поставили новые дома. — Как же ты это увидел? — усмехнулся Пургаз. — Залез на дерево и увидел. По дороге, конечно, к городку не пройдешь. — А людей там много? — Трудно сказать... Кругом копошатся. — Княжеских людей, говорят, больше на пристани.— Промза отложил в сторону свою дощечку.— Там они тоже поставили несколько домов. Пургаз задумался: — Пусть ставят, все равно все спалим. Какую стену поставили на свою голову! — Ставили для себя,— вздохнул Промза,— досталась не нам... — Интересно, нашли они тайный ход? — Пургаз посмотрел на Ботая.— Кажется, последним видел его ты? — Выход в лесу никто не найдет, я его хорошо прикрыл. Ну, а если они станут копаться в подполе Дома старейшин, могут и найти. — Ботай,— Пургаз поднялся, глаза его загорелись.— Надо послать парней, пусть проверят. Если ход не завален, мы все пустим по ветру! — Свежие бревна, даже сосновые, по ветру не пустишь. И охапкой соломы не подожжешь. Надо что-то придумать... — А что тут придумывать! — разгорячился Пургаз.— 312 Я велю старикам нагнать побольше дегтя — обольем бревна дегтем, и запылают, как сухая солома. Ботай, возьми с собой людей и проверь. Чего ждать зимы? Устроим дружинникам горячее паникудо! В тот же день Ботай пошел с людьми к Обранову городку. Ветки и валежины, которыми он прикрыл когда-то выход, уже сгнили и просели. Ботай осторожно разобрал завал, и на него пахнуло земляной сыростью. Он отобрал двух парней и предупредил, чтобы вели себя тихо и не болтали дорогой. Парни скрылись под землей, а Ботай с оставшимися людьми отошел на всякий случай подальше. Лазутчиков не было долго, и Ботай начал уже волноваться, когда они вдруг появились перед ним и, тяжело дыша, повалились на траву. Они прошли до самого конца. Там не хватает воздуха, потому что выход завален обгоревшими кусками дерева и золой. Но завал этот, видимо, легко разгрести, потому что они хорошо слышали, как наверху над ними разговаривали княжеские люди. Ботай послал их к Пургазу, чтобы они рассказали то же самое ему, а сам с людьми отъехал в Кошаево и стал ждать. Пургаз приехал через пять дней с отрядом вооруженных всадников. На двух телегах он привез несколько кадок с дегтем. Не мешкая, сразу двинулись к Обранову городку, чтобы этой же ночью и приступить к делу. Все шло так, как и было задумано. Десять человек с кадками один за другим спустились в лаз, и последнему Пургаз дал пучок сухих лучин и тлеющий конец веревки. Оставалось только ждать. Тихо было в лесу, ни одного звука не доносилось со стороны городка. Ожидание было томительным и оттого казалось бесконечным. — Ботай, у тебя сильный голос, покричи-ка немного,— попросил Пургаз. — Зачем? — удивился Ботай.— Ты хочешь все испортить? — Наоборот. Я хочу, чтобы стража больше прислушивалась к лесу, чем к тому, что делается в городке. Понял? — Ну и хитрый же ты, Пургаз! А чего кричать? — Чего хочешь. Кричи так, будто ты лесной дух. — Это я могу.— Ботай набрал полную грудь воздуха и так завопил, что лошади на поляне шарахнулись в сторону и испуганно захрапели. И тут все увидели за стеной первый отблеск огня. А 313 Ботай дико хохотал, ухал филином, каркал вороном и, видно, в немалое замешательство привел городскую стражу. Ботай замолчал, и все прислушались. Со стороны городка по-прежнему не слышно было ни звука, хотя огненное зарево все разрасталось и разрасталось. — Неужели и стража спит? — спросил удивленно Ботай. — А что ей не спать? — усмехнулся Пургаз.— Они ничего не боятся. И только когда пламя показалось уже над городскими стенами, раздались крики и вопли. И не понять было, где кричали — то ли на стене, то ли в самом городке. Теперь отдельные крики о помощи слились в один страшный вопль отчаяния. — Пойдем встречать парней,— Пургаз направился к лазу.— Больше нам этот ход, пожалуй, не пригодится. — Что так? — не понял Ботай. — Дважды нам повезло, в третий раз не удастся: теперь-то уж княжеские люди обязательно найдут нашу лазейку — они обшарят все подполы. А теперь помоги, Великий бог, вернуться нашим парням... Видно, Великий бог услышал просьбу Пургаза — вернулись все. Возбужденные, не успевшие остыть от пережитого, они наперебой рассказывали, как удачно все получилось и они не встретили ни одного стражника; как занимались от огня новые дома, будто пересушенное сено; как выпрыгивали из проемов окон княжеские люди, и если бы не крики стражников на стене, могли бы сгореть все; как помог им лесной дух, от воплей которого стражники, видно, так перетрусили, что забыли обо всем на свете. Пургаз слушал парней и улыбался. — Хорошее паникудо вы устроили княжеским лю дям,— сказал он.— Пусть теперь опять рубят новые до ма. А мы придем зимой и сожжем стену! В Новый город он вернулся в самом хорошем настроении. И когда Руша увидела на его лице радостную улыбку, сердце ее дрогнуло: — Вай, Пургаз! Ты принес хорошую весть? — Но ведь не все нам печалиться, иной раз надо и порадоваться. — Ты узнал об Арисе?.. Улыбка сразу сошла с лица Пургаза. Он резко повернулся к жене: 314 — Неужели ты больше ни о чем не можешь думать? А вспоминает ли он о тебе, если жив? — Пургаз, что ты говоришь! Как можно забыть своего сына? Ведь я родила его...— и Руша заплакала, закрыв лицо ладонями. Пургаз разулся, лег на лавку и накрыл голову зипуном, чтобы не слышать эти уже порядком надоевшие ему женские всхлипы. Но даже женские слезы не могли уже испортить его настроения. Перед глазами полыхало красное зарево пожара, и он все еще слышал крики княжеских людей, молящих о помощи. К кому же они взывали о помощи? Не к Пургазу ли? Ну так хорошо, он придет к ним еще раз зимой, чтобы устроить зимнее паникудо... Азар дошел до устья Суры и здесь встретил булгар-ских купцов, плывущих до Великого города. Купцы разрешили ему с Аишой присоединиться к ним, но больше никого не позволили брать с собой — их челны были и так перегружены. И Азар велел своим товарищам ждать его возвращения здесь. До Великого города добрались благополучно, и Азар, как и обещал, передал Аишу родителям из рук в руки. Радости их, казалось, не будет конца. Конечно, погоревали и об ее пропавшем муже, но что делать — все в руках Аллаха! Азар отдохнул ночь и утром отправился в обратный путь. А проводив его, Аиша решила растрогать сердце хана. Как-никак, а сам хан просватал ее за Ариса, судьба которого не может оставить его равнодушным. К тому же у Илхама есть свои люди в самых дальних землях, и, если Арис жив, его не могут не найти. И Аиша пошла к хану. Но то, что она услышала, потрясло ее. — Аиша! — встретил ее радостный Илхам.— Твой Арис жив! Я только что получил от него через нашего купца весть! Аиша закрыла лицо руками, и слезы полились из ее глаз. Значит, она плыла с этими купцами, возвращавшимися из Владимира, и ничего не знала! Значит, Арис во Владимире? — Нет, Аиша, он в Ростове. Это недалеко от Владимира. Он пишет, что жив и здоров, и просит помочь ему освободиться. — Я отдам все свои драгоценности, только выкупи его, хан! 315 — Успокойся, Аиша, мы сделаем все, чтобы Арис вер нулся. Я скоро отправлю к великому князю послов и попрошу его помочь нам выкупить своего человека. Ду маю, он не откажет в такой малости. Щеки Аиши покрылись румянцем: — Я не знаю, как благодарить тебя, хан! — Оставь благодарности. Если хозяин знает, кто его отец, не хватит всех твоих драгоценностей: за царского сына надо и платить по-царски. Если же об этом узнает великий князь, может случиться худшее. Не захочет ли он перекупить Ариса, чтобы диктовать свою волю Пур-газу? Так что благодарить меня рано, но будь уверена, что я сделаю все, чтобы Арис был с тобой. К тому же он не только мой друг, но и родственник. Домой Аиша влетела словно на крыльях, но не очень обрадовала своей новостью мать. Она всегда была против того, чтобы отдавать свою дочь за чужеземца, который увезет ее неведомо куда. И если б не воля хана, она никогда бы не решилась на замужество дочери, которое считала несчастливым. Когда Аиша вернулась домой, мать ее вздохнула свободно, считая, что Аллах здесь лишь проявил свою справедливость и дочь теперь будет снова с ней. И что ж теперь? Дочь опять покинет ее? — Чему ты радуешься, глупышка? — спросила она Аишу.— Тебе очень понравилось жить с мордвой? — Я туда больше не вернусь! Мы будем жить с Ари-сом здесь. — А если он не согласится? — Если я скажу, Арис на все согласится! Ей и самой не хотелось возвращаться в Мордовскую землю. Разве можно сравнить жизнь в каком-то мордовском селении с жизнью в Великом городе! Здесь у нее своя светелка без этого дыма и липкой копоти и всей домашней работой занимаются слуги. У мордвы же все делают сами — прядут, ткут холсты, заботятся о скотине. Она, конечно, не носила воду и не ходила в коровник, но прясть ее пытались научить. Правда, она так и не научилась, да и к чему это? Аиша каждый день только и думала о возвращении в Великий город. И если б не случилась эта страшная беда, она давно бы уговорила Ариса вернуться в Булгарию. Кажется, он никогда не был против этого. Только теперь Аиша поняла, что соскучилась по родному городу. Она почти каждый день ходила по его улицам, бродила по шумному и веселому базару. Разве в 316 Новом городе базар? Там собираются лишь на один день, да и то очень редко. Здесь базар шумит каждый день с раннего утра до позднего вечера. Однажды среди шума и громких криков она ясно услышала, как кто-то выкрикнул ее имя. Она обернулась и вдруг увидела среди рабов, которых выставили на продажу, Азара. Его трудно было узнать. В изорванной одежде, с синяками и ссадинами на лице, он не был теперь похож на того гордого и смелого юношу, которого она привыкла видеть. — Азар? - Аиша не верила своим глазам.— Как ты сюда попал? — Вот так, Аиша,— Азар повесил голову.— Не доехал до Суры. Нас было немного, и мы ничего не могли поделать. Теперь вот... продают. Как скотину,— губы Азара задрожали. Аиша не знала, что делать. Если бежать домой за отцом, то Азара могут продать. Такие здоровые парни нужны в хозяйстве каждому. Она спросила торговца, сколько он хочет за Азара. Торговец еще больше сузил свои глаза-щелки и внимательно оглядел молодую женщину. По драгоценностям, украшавшим ее, он понял, что это или дочь, или жена богатого человека и здесь можно поживиться. — Выложи, красавица, мне на ладонь свои кольца, серьги и браслеты, и этот молодец будет твоим рабом,— торговец протянул руки и улыбнулся. Аиша сняла с себя драгоценности и бросила в эту грязную и жирную ладонь. Сделка состоялась. — Пусть Великий бог даст тебе свое благословение,— проговорил Азар и глубоко вздохнул.— Вот уж не думал, что когда-нибудь стану рабом и меня будут продавать! А что, если б на нас напали, когда я вез тебя сюда? Остался бы Арис без жены! — Арис скоро будет здесь! Он нашелся, и хан обещал выкупить его у русских! — Вай! — Азар даже присел от неожиданности.— Видишь, я никогда не верил, что Арис может пропасть! Такие парни не пропадают! Аиша привела Азара домой. Его помыли, замазали чем-то синяки и ссадины, одели, и только тогда он почувствовал себя свободным. Когда Аиша рассказала отцу, как ей удалось выкупить Азара, тот пришел в ужас: — Бестолковая! Да за это золото можно было купить 317 троих таких парней! Надо было сказать мне, и я бы нашел способ освободить его. — Но его могли купить другие. — Я освободил бы его ханским именем! Он пошел на базар, забрал у торговца золото Аиши и заплатил ровно столько, сколько заплатил сам торговец. И еще припугнул его ханом, который не только справедлив, но и суров. Он поставил Азара в своей кузнице молотобойцем. Он хотел, чтобы Азар отработал уплаченные за него деньги. Азар не возражал — он теперь знал, что за свободу надо платить. Сколько посольств уже отправил булгарский хан к великому князю, а порядка на Волге все нет! Грабят и булгарских, и русских купцов — нет покоя от разбойных людей! Одно время было успокоили их, да пошел князь на Булгарскую землю, и снова этим воспользовались лихие люди, стали грабить всех подряд, как и прежде. И все-таки хан Илхам не терял надежды на добрый исход переговоров, направляя к великому князю новое посольство. К тому же наказал послу отыскать в Ростове Ариса, выкупить его и привезти в Великий город. А будет нужда, просить великого князя о помощи. И еще он наказал послу хранить в тайне происхождение сына иня-зора Пургаза. Небольшое посольство отплыло в трех челнах с дорогими подарками и множеством воинов. Только через месяц остановились у пристани великокняжеского города. Посол вручил великому князю золотую и серебряную посуду, шелковые ткани и письмо от хана Илхама. Он объяснил, чего хотят булгары, и хотел знать, на что им надеяться. Великий князь внимательно выслушал посла и кивнул. — От лихих волжских людей терпим урон и мы. И мы найдем способ утишить их разбойный пыл. Письмо же хана мы прочтем и дадим ему ответ. Посол поклонился и добавил: — В Ростове в полоне держат нашего человека. Дозволь, великий князь, отправиться мне туда и выкупить его. — Иди и выкупи. Скажи, что я велю. Я дам тебе лошадей и воинов, они оберегут тебя в пути. Посол остался доволен разговором. Он опасался, что великий князь вспомнит былые стычки, а еще хуже — 318 поход булгар на Устюг. Но тот не вспомнил, значит, не хотел ссориться с булгарами. И это привело посла в хорошее настроение. Все шло пока хорошо. А утром следующего дня он отправился в сопровождении княжеских дружинников в Ростов. Великий князь не советовал послу брать с собой своих воинов, посол оценил и это. В своем письме Арис написал, какой хозяин его держит и где его дом, так что не составило труда найти его. Увидев с богатым булгарином дружинников великого князя, Василий перепугался. — У тебя в полоне наш человек,— сказал ему посол. И тогда Василий, который так и не узнал, кто же его пленник, растерялся: — У меня нет таких... У меня есть эрзянский человек, которого я взял в битве. Он принадлежит мне. — Он не эрзянин,— улыбнулся посол.— Он — булга-рин. Приведи его сюда, и я поговорю с ним. Василий вспомнил, как Арис разговаривал с булгар-скими купцами, и совсем не мог ничего понять. Зачем же тогда называл себя эрзянским человеком? И он велел позвать Аристида. А Арис в это время пас коров. Все началось с того, что Афросиния все же забрюхатила и хозяин прогнал ее. Что может брюхатая баба в хозяйстве? И Арис ничем не мог помочь ей. Чтобы успокоить Ариса, Василий предложил ему жениться на своей сестре. И тогда Арис вспылил и наговорил хозяину столько, что тому ничего не оставалось делать, как послать его пасти коров. И все же Василий не терял надежды образумить своего раба. Кому хочется пасти коров и спать на соломе, когда в любое время можно переселиться в светелку и спать на пуховой перине с хозяйской сестрой? Поэтому когда посол заговорил о выкупе, Василий жестко оборвал его: — Я не собираюсь его продавать. — Но таков обычай,— мягко возразил посол.— Когда между бывшими врагами устанавливается лад, пленных либо обменивают, либо выкупают. А у булгарского хана с великим князем сейчас дружба. И я говорю именем твоего князя. Так скажи, сколько ты хочешь? Имя великого князя подействовало, и Василий нахмурился: — Подождем его. Может, это и не тот, кого ты ищешь, и он не захочет идти с вами... 319 Наконец привели Ариса. Обросшего густой щетиной, в рубище, его трудно было узнать, однако посол узнал сразу, подошел к нему и обнял. Вместо приветствия тихо сказал побулгарски: — Ты не эрзянин, а житель Великого города... — Как я ждал тебя! — воскликнул Арис по-булгарски и ткнулся послу головой в плечо. — Ну, вот видишь,— обратился посол к Василию,— а ты говоришь, эрзянин. Так какой ты просишь выкуп? И Василий от злости и обиды назвал такую цену, что дружинники, не сдержавшись, захохотали. — Ты, наверное, не в своем уме, дружок,— улыб нулся посол.— Или думаешь, что я вожу с собой мешки с золотом? За такую цену я могу выкупить десяток пленных. Ну что ж, мне придется вновь обратиться к ве ликому князю: пусть он сам назначит цену, а тебя на ставит на ум. И Василий опомнился. Что такое он против великого князя? Мошка! Князь раздавит его и даже не заметит! Он покосился на дружинников, вздохнул и назначил цену, против которой посол не стал возражать. — Может, ты дашь ему и одежду? Пусть сбросит с себя это тряпье. — За одежду надобно платить,— угрюмо сказал Василий, норовя хоть этим досадить чужеземцу. Посол дал ему серебряный дирьгем: — Хватит этого? Василий не ответил и крикнул женщинам, чтобы Аристиду принесли одежду. Арис сбросил с себя лохмотья и тут же переоделся. Теперь он был свободным человеком! Посол торопился. Приближалась осень с ее бесконечными дождями и промозглыми ветрами, и плавание по неспокойной Волге становилось небезопасным. Великий князь наконец вручил ему ответное послание хану, и булгары тронулись в обратный путь. Посол объяснил Арису, что жена его вернулась из Мордовской земли и живет теперь в Великом городе и что хан хочет видеть его рядом с собой. У пристани Обранова городка челны не остановились, проплыли мимо. И никто не мог сказать Арису, кто же теперь хозяин за городскими стенами. Время быстротечно, сказал посол, а все в руках Аллаха. Пристань была пустынна, безлюден был и базар. Но это не тронуло Ариса и не вызвало в нем никаких чувств. Он давно отвык и от своего дома, и от своей земли, с которой его 320 ничего не связывало. Его место рядом с Аишой, и если Аиша в Великом городе, значит, там быть и ему. От Тукчина ехали в серой пелене дождя под порывами холодного пронизывающего ветра. У Ариса зуб на зуб не попадал. Пришлось трястись всю дорогу, завернувшись с головой в мокрые одежды. Но как он был вознагражден за все свои муки, когда счастливая Аиша со слезами на глазах бросилась ему на шею! Ради этого стоило претерпеть и не такие страдания. А глядя на дочь, растрогались и родители. И мать поняла своим женским сердцем, что никуда теперь Ариса из Великого города не выманишь. А когда Ариса отмыли, одели в теплые и мягкие одежды, он почувствовал себя наверху блаженства. И все же спросил, хотя понимал, что вопрос его бессмыслен и пуст, отчего она уехала из Мордовской земли. И Аиша сказала то, что он и ожидал услышать: — А что мне было делать там без тебя? Твои родители, кажется, уже смирились с тем, что ты не вернешься. Я тоже так думала... — А я все-таки вернулся! — засмеялся Арис. — Вернулся...— Аиша провела ладонью по впалым щекам мужа.— Ты очень похудел, Арис. Тебя плохо кормили? — Рабов хорошо не кормят, иначе они обленятся и перестанут работать. — А ты знаешь, твой брат Азар тоже был немного рабом. — Азар? Как же он мог?.. — Он провожал меня в Великий город, а когда возвращался домой, попал в руки речных разбойников. Я его выкупила, и теперь он живет здесь. — Где же он? — Работает у отца в кузнице: отрабатывает выкуп — так принято. Завтра ты увидишь его, а сегодня отдыхай, побудь со мной. Я так скучала по тебе, каждую ночь ты приходил ко мне в моих снах... — Я тоже скучал и видел тебя в своих снах,— Арис вздохнул.— Но теперь это все позади, и не надо вспоминать об этом. Аиша обняла мужа и зашептала ему на ухо: — Мы не вернемся в твою землю. Разве можно оставить Великий город?.. — Поживем пока здесь,— согласился Арис.— Только надо как-то дать знать отцу, где я и что со мной. Пургаз 321 — Хан сообщит ему,— успокоила Аиша. Так Арис окончательно выбрал и свой дом, и свою семью, и свою страну. У Аиши не было братьев, и Арис стал для ее отца сыном. Хан Илхам обласкал его, и Арис теперь повсюду сопровождал его как один из самых верных и преданнейших асхабов — дружинников. Через год Аиша родила сына, а еще через год — дочь, и в праздничных забавах и повседневной суете Арис совсем забыл не только о Мордовской земле, но и о том, что где-то поседел от горя отец и выплакала все слезы старая мать. В доме Пургаза о судьбе своего сына и брата узнали много позже, когда наконец Азар добрался с булгарскими купцами до Мордовской земли. 4 Как и предполагал Пургаз, подземный ход из Обра-нова городка был княжескими людьми обнаружен и разрушен. Но он теперь и не имел в нем нужды: Пургаз решил сжечь стены городка, чтобы дать понять князьям, что все их намерения тщетны. С наступлением зимы, лишь только установились санные дороги, он послал в Кошаево людей разобрать пустые дома и подвезти бревна ближе к Обранову городку. Этими бревнами, старыми, иссушенными, он и намеревался обложить городскую стену, чтобы дать пищу огню. Но прежде всего он окружил городок плотным кольцом своих воинов, чтобы ни один из осажденных не мог выйти за его пределы. Дружинники поняли, что хочет мордва, и встретили первые телеги с бревнами градом стрел. Люди Пургаза ответили им. Эта бесцельная перебранка могла затянуться, и Пургаз велел подвозить бревна и солому по ночам. Наконец стена была плотно обложена, и Пургаз, испросив благословение Великого бога, дал знак. Десятки людей бросились со всех сторон к этому гигантскому кострищу, и пламя охватило городок ревущим кольцом. Несколько дней бушевало пламя, и Пургаз со смешанным чувством удовлетворенной мести и отчаяния смотрел, как пылают стены, возведенные им с таким трудом, стены, которыми он еще недавно гордился. Пургаз ждал, когда княжеские люди, обезумев от огненного жара, вырвутся из пламени, и был готов встретить их. Но дружинников было мало, и если в городке у них еще 322 была надежда, то за его стенами никакой надежды на спасение уже не оставалось. Когда от дубовых стен остались лишь тлеющие головешки и Пургаз приготовился идти на приступ, лед Оки перешла большая княжеская дружина, и инязор, не ввязываясь в битву, отвел своих людей в Кошаево. Видно, как ни стерегли осажденных, а устеречь не сумели: дали все же знать своим княжеские люди. Дружина не стала преследовать Пургаза, она сожгла несколько пустых селений, люди которых давно переселились на Тёшу, и снова ушла за Оку, оставив городок пустым. Пургаз понял, на этот раз Олодимирский великий князь Гюрьга строиться здесь не позволит. И оказался прав. По весне, сразу же после ледохода великий князь прислал сюда сотни людей под крепкой защитой воинов, и до зимы они срубили новые дома и обнесли их крепкой стеной, из-за которой теперь издалека виден был церковный крест и купол колокольни. Гюрьга давал знать, что отныне эти места освящены именем его бога. А уж этого Пургаз стерпеть не мог, и с наступлением зимы он решил наказать великого князя за его наглость. Но в самый разгар военных приготовлений пришла весть, которая изменила все его намерения. От хана Илхама прискакал гонец. Хан просил Пургаза не мешкая собрать людей и двинуться ему на помощь к Волжским горам, что в излучине реки. И снова хан упомянул о таинственных монголах, которые, объединившись с половцами, надвигаются на Булгарскую землю. Если их не остановить сейчас, они сомнут и мордву. Пургаз хорошо запомнил, как трое суток стоял со своими людьми в устье Суры, дожидаясь хана, поэтому на этот раз торопиться не стал. Он послал с небольшим отрядом Азара узнать, где стоит со своими асхабами Илхам, много ль этих монголов и половцев и куда они движутся. Ни в какие стычки просил Азара не ввязываться и стал терпеливо ждать от него гонцов. На этот раз Илхам не обманул своего союзника. Выйдя на рассвете к Волжским горам, Азар увидел перед собой бесконечный поток пеших и конных воинов, которые шли по льду реки со стороны Булгарской земли. Он оставил свой отряд в укрытии, а сам двинулся навстречу воинам. Подъехав поближе, он сразу же определил по одежде, что встретил ханских асхабов. И все же решил спросить: 323 — Кто вы? Услышав булгарскую речь, несколько воинов остановилось и окружило Азара: — А ты кто? — Я эрзя. — Ардзя, ардзя! — радостно закричали булгары, и Азар понял, что их ждали. — А где же ваши люди? — Мне нужен хан Илхам, я все скажу ему,— Азар приподнялся на стременах и подал своим людям знак, чтобы спускались к нему.— Отведите меня к хану. Увидев вместо мордовского инязора простого воина, хан удивился, а когда узнал, что Пургаз с людьми стоит в Новом городе, не мог скрыть своего раздражения: — Я предупреждал его...— Хан нервно мял в руке тонкую плеть.— И когда он будет здесь? — Я сейчас же пошлю гонцов, хан,— наклонил голову Азар. — Так пошли же! Чего же ты медлишь? — хан стегнул коня и поскакал прочь. Азар отобрал из своего отряда два десятка всадников и велел им гнать, нигде не останавливаясь, до самого Нового города. Пока Пургаз шел со своими воинами к Волжским горам, пополняя в попутных селениях свое войско новыми людьми, Илхам оказался лицом к лицу с монголами и половцами. Но те, к удивлению хана, в битву почему-то не ввязывались. Несколько стычек ничего не дали. Монголы сразу же рассеивались, и, чтобы не попасть в западню, булгары отходили назад. Так продолжалось несколько дней. Напряжение достигло предела. Монголы выжидали, и Илхам понимал, что ничего хорошего это ожидание ему не сулит. Он не ошибся. Вскоре к нему ввели полоненного половца, который рассказал, что их привел сюда темник великого Чингисханова воеводы Су-будая и что темник ждет теперь со дня на день войско своего господина. А Пургаз все не подходил... Хан Илхам сидел в своей наскоро срубленной избушке, покрытой сосновыми ветками и увешанной коврами, и каждый день неизвестности повергал его во все большее отчаяние и растерянность. Кончились съестные припасы, и нигде поблизости не было ни одного селения. Стали есть конину и рыбу, которую били в бесчисленных 324 прорубях реки. Шалаши и землянки укрывали от пронизывающих ветров, но не могли спасти от ударивших вдруг лютых морозов. День и ночь на берегу Волги полыхали костры. И никто не знал, когда все это кончится. Вся надежда была на людей Пургаза. Если прежде придет Субудай... Об этом Илхам даже боялся подумать. Наконец ранним утром из-за речной излуки показались всадники. Их было совсем немного, но среди них был Пургаз, и, значит, пришла надежда. Хан выбежал ему навстречу, путаясь в длиннополой шубе, обнял, сразу же забыв о том, что только что ругал его самыми злыми словами и за его медлительность, и за недоверие, и даже за предательство. Он провел его в избушку и усадил на пенек. — Далеко твои люди, Пургаз? — Они здесь, хан. Я их оставил за холмом, чтобы не дразнить монголов. — Зачем? — удивился Илхам.— Веди их сюда. Мы соединимся и утром ударим по врагу! Пургаз улыбнулся: — Я понимаю твое нетерпение, хан, но прошу выслушать меня. Нам ведь нужна только победа, поэтому мы должны быть уверенными в ней сейчас, еще до битвы. — Говори,— кивнул Илхам. — О моих людях монголы не знают. Поэтому будет лучше, если битву начнешь ты. А когда они станут теснить тебя и спустятся на лед, я ударю сзади, и монголы будут в мешке,— Пургаз сцепил пальцы, глаза его заблестели. Илхам сразу же оценил замысел мордовского иня-зора: — Я согласен, Пургаз,— ты хорошо придумал, и я уже вижу нашу победу! — Тогда будем готовить своих людей к битве,— Пургаз поклонился и вышел из избушки. — Отец! — к нему бежал с распростертыми руками Арис. Пургаз плотнее запахнулся в шубу и спрятал руки под мышки. — У меня нет времени на пустые разговоры,— сказал он.— Встретимся завтра. А сейчас найди Азара и вели ему со своими людьми догонять меня. Арис не ожидал такой встречи и теперь растерянно смотрел, как отец неловко, подобрав полы шубы, взо325 брался на коня и медленно поехал в сопровождении своих всадников. Может, отец обернется? Он ждал его взгляда, улыбки, но тот не обернулся. Пургаз не велел жечь костры, и его люди, стараясь согреться, прыгали, боролись, возились друг с другом. Сотники с нетерпением ждали его, Пургаз объяснил им свой нехитрый замысел, потом добавил: — И пусть вас не пугает большое войско врага, По ловцы всегда берут в поход своих жен. Думаю, это и в обычае монголов — у них же нет ни городов, ни селений. Поэтому на войско мужчин у них приходится еще и войско женщин. Так неужели мы не устоим против жен щин? Сотники засмеялись: — Устоим, инязор! — Мы оставим их для себя! Пургаз подозвал подъехавшего Азара. — Отбери сотню всадников,— велел он ему,— и как только разгорится битва, ударь на монгольские обозы, не дай никому уйти! Эти обозы должны быть нашими, потому что победа тоже будет нашей. Без нас булгары все бы вымерзли здесь. — Так мы победим? — улыбнулся Азар. — А зачем же мы шли в такую даль? — Пургаз хлопнул Азара по плечу.— Не упусти обозы! Времени до утра оставалось немного. Пургаз лег в сани и закутался с головой в тулуп, пытаясь заснуть. Но сон не приходил. И хотя он был уверен в исходе битвы, но на все воля Великого бога. В битве всегда много случайностей, о которых не подозреваешь. А если вдруг подойдет Субудай?.. Так и не уснул в эту ночь мордовский инязор. Лишь только забрезжил рассвет, Илхам двинул свое войско навстречу монголам. Он поднялся на берег реки и вышел на гладкое широкое поле, где и столкнулся с противником. Монголы встретили булгар без особой опаски. Эти мелкие стычки давно надоели им и не горячили их кровь. Но, увидев, что булгары, кажется, ударили всеми своими силами, монголы собрались и ответили ударом на удар. И битва закипела. Пургаз с холма наблюдал, как булгары стали теснить монголов и половцев и будто и вовсе не думали отходить на лед реки, чтобы дать возможность мордве ударить 326 сзади. Но вот в битве что-то изменилось, булгары стали медленно отступать и, не выдержав натиска противника вдруг расстроили свои ряды и побежали. Этого Пургаз не ожидал. Войско Илхама рассеялось. Одни продолжали еще биться на поле, другие уже защищались на льду, третьи искали спасения на другом берегу Волги. Все смешалось. Медлить было нельзя, и Пургаз, обогнув монголов, всей силой обрушился на них сзади. Женский визг и вой степняков заставил опомниться тех, кто преследовал булгар, и повернуть назад. Это и погубило их. Илхам пустил им вслед конницу и погнал на Пургаза. Монголы и половцы оказались в западне. — Азар, обозы! И Азар бросился со всей сотней в степь. Но несколько монголов и половцев вырвалось раньше их из кольца и гнали теперь тяжело груженные телеги и арбы дальше от поля битвы. Азар успел отбить часть обоза, оставшаяся часть ушла в бесконечную степь. Победа была полной. До самых сумерек гонялись воины Пургаза и Илхама за рассеянными по степи кочевниками. Добычу делили уже при свете костров. От полонян Пургаз узнал, что темник привел сюда лишь один тумен — десять тысяч человек — и рассчитывал на помощь Субудая, но тот, видно, решил не вести за ним свое утомленное битвами и обремененное огромным обозом войско. И темник, пожелавший пограбить богатые булгаре кие города, был жестоко наказан. Здесь, у костров, и встретил снова Пургаз своего сына. — Много порубил монголов и половцев? — спросил он его.— Или сидел рядом с ханом? — Я дрался вместе со всеми,— обиделся Арис.— И захватил двух монгольских женщин. — И что ты с ними будешь делать? — Подарю жене... — Когда собираешься домой? — Аиша не хочет уезжать из Великого города. Пургаз презрительно посмотрел на сына: — Живешь ее умом? — Отец, ты сам в молодости долго жил в Великом городе. Почему же не разрешаешь мне? — Я жил,— усмехнулся Пургаз,— только никогда не забывал о доме. — И я не забыл! Придет время, вернусь. — Ну, что ж, может, и дождемся этого времени,— 327 сказал устало Пургаз и, помолчав, добавил: — Пойду отдохну, я совеем не спал ночь... Арис посмотрел на землистое, изборожденное морщинами лицо отца, и ему стало до слез жаль его. Он хотел броситься к нему, обнять, но Пургаз повернулся спиной и, тяжело волоча ноги, пошел к саням. Он накрылся тулупом и уже не слышал ни громкого смеха победителей, ни мордовских и булгарских выкриков, ни воплей полоненных женщин — сон сразу же сморил его. Утром войска разделились: Илхам двинул своих людей по льду Волги, Пургаз пошел напрямую — по половецким степям. 5 Половцам был дан еще один хороший урок, и Пургаз не думал, что они скоро опомнятся от таких поражений. Правда, если бы не монголы, половцы и на этот раз не напали бы на них, но, видно, очень уж их обольстила монгольская сила. Да и монголы не так уж страшны. Зря пугал Илхам. Да и где эти монголы, и придут ли еще сюда? Страшен был Олодимирский великий князь. Если Гюрьга засядет в Обрановом городке, он увидит с высоты городской стены Мордовские земли и не оставит их в покое. Нельзя позволить ему укрепить городок! И весной Пургаз решил снова напасть на него. Но весна затянулась, день и ночь шли проливные дожди,— казалось, им не будет конца. И когда чуть прояснилось, он велел Ботаю съездить к Обранову городку, посмотреть, много ль там понастроено, велика ль новая стена и сколько княжеских людей стерегут ныне городок. Ботай взял с собой всадников и двинулся в путь. Но не прошло и четырех дней, как он возвратился. — Ты что? — удивился Пургаз.— Неужели все успел узнать? Ботай тяжело опустился на лавку, взялся рукой за грудь: — Подожди, Пургаз... Дай отдышаться. Чуть лошадей не запалили — гнали всю дорогу. — Да что случилось? — Пургаза охватила тревога. — Нет его,— сказал Ботай и беспомощно развел руками.— Нет больше городка! — Как нет? Куда же он девался? Его сжег кто-нибудь?.. Да говори же! 328 — Никто его не сжигал, Пургаз. Он сам... Вся гора сползла к Оке. Вместе с городком! Там теперь вместо горы овраг! Мы встретили на пристани княжеских людей, и они рассказали нам, что это случилось ночью, когда все спали. Много погибло... Пургаз был так поражен этой новостью, что не мог ничего сказать. Он не мог в это поверить: — Подожди, Ботай... Может, княжеские люди посмеялись над вами? Ты сам-то подходил к городку? — Видел своими глазами — овраг. И Пургаз опять не поверил. Он велел седлать лошадей. Ботай сменил лошадь и тронулся с Пургазом в обратный путь. Ему все время приходилось сдерживать инязора, чтобы тот не запалил лошадь. Пургаз натягивал повод, но тут же забывался и опять гнал вперед. Выскочив из-за лесного поворота, лошади сами сбавили шаг, и, подняв голову, Пургаз почувствовал себя как во сне: на том месте, где он всю жизнь видел гору и на ней городок, ничего не было. Он подъехал поближе и остановился на краю глубокого оврага, дно которого было завалено лесом. Могучие дубы, осинник и орешник — все смешалось с землей. — Это мог сделать только Великий бог,— тихо про говорил Пургаз. Он тронул лошадь и стал спускаться по склону к Оке. В грязном застывшем потоке торчали остатки срубов, бревна, жерди... — Ничего не осталось,— вздохнул Пургаз и повер нулся к Ботаю.— Вот видишь, за нас все сделал Великий бог. Он услышал наши просьбы. Теперь никто уж не по строит здесь город — ни мы, ни князь. А стало быть, и драться не из-за чего. Меньше забот... С той поры прошло два года. От Обранова городка остались лишь воспоминания, и никому больше не приходилось волноваться из-за него. Жизнь проходила спокойно, и Пургаз употребил это время на то, чтобы скрепить родством мордовские роды. Одну дочь он отдал за сына Тумая Чекаша, другую — за внука Ботая Тингая. В доме теперь оставался только шестнадцатилетний сын Тюгай. Мать Руши умерла, и когда-то полный и шумный дом опустел. — Вай, Пургаз,— причитала Руша, когда тоска сжи329 мала ее сердце,— сколько людей было в доме, и остались мы только втроем... Арис, видно, уже не вернется — сам стал булгарином и дети его булгарские. — Ничего,— успокаивал ее Пургаз, вот женим Тюгая, и снова дом будет полон. — Ой, Пургаз, не вздумай только посылать Тюгая за Арисом! Женится там на булгарской девушке и тоже останется в Великом городе. Медом, что ли, их там кормят? Пургаз и в самом деле хотел было послать Тюгая в Великий город, да вовремя раздумал. Одного сына у него уже отнял этот город. Хватит! Каждый должен жить на своей земле — пахать ее и защищать от врагов. А вот Арису, видать, все равно, где жить,— в Булгарской ли земле, в Мордовской ли. Вот ведь он рассказывал, что ему и в Русской земле было неплохо. Другой бы на его месте давно убежал из полона, а этот мог бы и вовсе там остаться, не выручи его случай. Так что Тюгая Пургаз сам обучил булгарскому языку — и говорить, и писать. В доме все теперь говорили по-булгарски, и, когда нужно было посекретничать при посторонних, они сразу же переходили на булгарский. Очень удобно! Хоть и спокойно жилось Пургазу, о врагах он никогда не забывал. Каждый год подновлял городские стены, укреплял землей, очищал ров с водой. И только самые близкие люди знали, что и здесь, как в Обрановом городке, прорыл он тайный ход от Дома старейшин до ближнего оврага. Овраг этот зарос густым колючим кустарником, и никому бы и в голову не пришло искать здесь тщательно прикрытый выход. Старый городок Ле-месей он тоже укрепил и соединил его с Новым городом узким проходом, огороженным высокими стенами. И среди всех этих необременительных забот, среди привычных дел и размеренной жизни весть, которую принесли на базар булгарские купцы, поразила Пургаза как гром среди ясного неба: в самом устье Оки, на высокой горе, которая стояла там испокон веку, Олодимир-ский великий князь построил город, который назвал Нижним Новогородом. Недолго пришлось утешаться милостью Великого бога, похоронившего Обранов городок,— причину распрей и вражды. И Пургаз собрался в путь. Он позвал с собой Промзу с Ботаем и взял охрану. — Надо посмотреть, что построил князь на нашей 330 земле, даже не спросив хозяев,— Пургаз тяжело сел в седло и горько усмехнулся.— Видно, скоро будем кланяться великому князю, чтобы проехать по Оке или половить в ней рыбу... Ехали молча, тягостное настроение Пургаза передалось и его спутникам. Все понимали — ничего хорошего ждать от Новогорода не приходится. Тихие и безмятежные дни ушли теперь в прошлое. Они не стали выезжать на опушку. Остановились в лесу. Отсюда хорошо видны были и высокая городская стена из толстых дубовых бревен, и новые просторные дома за ней. Небольшое село с церковью мирно расположилось у подножия стены. Пургаз видел, как неторопливо ходят по его улицам мужики и бабы, играют дети, и лицо его потемнело, на скулах заиграли желваки. Он молча повернул лошадь и выехал на Кошаевскую дорогу. — Надо попробовать,— сказал он, ни к кому не обращаясь,— крепок ли этот Нижний Новогород... — Неужели думаешь напасть на него? — спросил Промза. — А отчего же и не напасть? Мы на своей земле, что хотим, то и делаем. — Взять его трудно,— нахмурился Ботай.— Со стороны Волги и Оки к нему не поднимешься. Если брать, то только оттуда, где мы стояли. — Можно и оттуда,— согласился Пургаз и больше не проронил ни слова. Наступила жатва. Пургаз терпеливо дожидался, когда соберут хлеб. И как только все летние работы были закончены, он собрал людей и выступил к Нижнему Ново-городу. Их приближение, видно, заметили вовремя — на звоннице всполошно ударил колокол, и жители села бросились к городским воротам. Люди Пургаза вошли в пустое село, разграбили его и подожгли. К городской стене нельзя было даже подойти — дружинники осыпали их с верху густым градом стрел. Несколько дней стоял Пургаз у города, ни на что не решаясь, а потом повернул свое войско и ушел. Князь этого не простил. Лишь выпал первый снег, Пургазу донесли, что княжеские люди вышли походом на Мордовскую землю. Они шли от Волги по Оке и сжигали на своем пути все селения. Пургаз быстро собрал большой отряд и поспешил им навстречу. Но княжеские люди не стали ввязываться в битву, их было слишком 331 мало. Они отошли к Нижнему Новогороду и укрылись за его стенами. Два дня простоял Пургаз под городом и опять ушел ни с чем. С тех пор как Тенгуша вынудили объединить родовые деньги с деньгами всех родов, он замкнулся и старался не появляться в Новом городе. От его рода здесь не было ни одного человека. Тот хранитель денег, который в первый раз привез родовые деньги, через год возвратился домой. Тенгуш ненавидел Пургаза и боялся его. Он знал, что ничего не сможет сделать против объединившихся родов во главе с инязором Пургазом, которого выбирал и он сам. Пургаз делал все, чтобы приблизить к себе Тенгуша, но напрасно. Он даже уговорил Промзу выдать свою дочь за сына Тенгуша Помраза, но и это не помогло. Тенгуш попрежнему не давал Пургазу своих людей в походы, с неохотой вносил родовые деньги. Не одобрил он и нападения Пургаза на Нижний Новогород. Он советовал ему помириться с Олодимирским великим князем и стать ему другом. Но сблизиться с князем — значило испортить отношения с булгарским ханом. А этого Пургаз не хотел. Как только сын Пурейши стал главой одного из мокшанских родов, не объединившихся с мордвой, он сразу же примкнул к половцам, а потом стал ротником Владимирского великого князя. И вот теперь надежные люди доносили Пургазу, что Тенгуш намеревается объединиться с Пурейшей. А этого допустить было никак нельзя. И Пургаз решил поговорить не с Тенгушем, а с его сыном Помразом, зятем Промзы. И он выбрал для этого подходящий предлог. В ту пору жена Промзы приболела, и Пургаз попросил его пригласить к больной матери дочь, будучи уверенным, что вместе с нею приедет и ее муж — Помраз. — Думаешь, сын заставит отца поступать по-своему? — засомневался Промза.— Желудь недалеко падает от дуба, его не относит ветром. — Я думаю о другом, Промза,— ответил Пургаз.— Пора уже сменить Тенгуша его сыном. — А куда денешь Тенгуша? Ведь он еще жив. — Тенгуш стар, Промза. Надо его заменить молодым. Ты позови дочь. Как и рассчитывал Пургаз, вместе с женой приехал 332 проведать тещу и Помраз. Промза пригласил его с дороги в паникудо и, посетовав на годы, спросил, как здоровье Тенгуша. — А что ему сделается? — захохотал Помраз.— Как дубовый кряж! — Это хорошо... Я слышал, он даже недавно ездил в гости к Пурейшам. А это не ближний путь. — Он часто к ним ездит. Иной раз берет и меня с собой. Сын Пурейши всегда рад нашему приезду. И встречает хорошо! — Видно, у твоего отца с ним важные дела? Помраз насторожился. Помолчав немного, неопреде ленно сказал: — Я в их дела не лезу. Да они при мне больше говорят о погоде да о хлебах! — Что ж это отец с тобой ни о чем не советуется? — удивился Промза. — Он ничего мне не говорит о своих делах... — Как же так? — возмутился Промза.— Ведь он уже стар, и тебе его сменять. А ты даже не знаешь, о чем он говорит с Пурейшами! — Почему не знаю? — обиделся Помраз.— Знаю — он хочет с ним объединится. — А как ты смотришь на это? — А чего мне смотреть? Мое дело сыновнее... Вечером Пургаз, не перебивая, выслушал этот разго вор от Промзы и решительно сказал: — Пока не поздно, Тенгуша надо сменить. Надо ставить на его место Помраза. — Как это сменить! Ведь старейшины рода могут и не согласиться. — А мы их не спросим, Промза... — Может, ты поговоришь с Помразом? — Нет. Мне не о чем с ним говорить. Ты все уже сказал. Пургаз понимал, Олодимирский великий князь не оставит Мордовскую землю в покое и, как только вспыхнет ссора, Тенгуш переметнется к Пурейшам. И тогда.,. Тогда перегрызутся все роды, и Мордовской земле придет конец. А ускорит этот конец сама мордва. И Пургаз вспомнил о Чакаре. Неприметный с виду, он ходил всегда ссутулившись и чуть наклонившись вперед, будто искал что-то под ногами. Чакарь много лет жил в роде Пурейши и доставлял Пургазу нужные новости. Теперь Чакарь перебрался на другую сторону Тёши, 334 в селение Лемесь. К нему-то в вечерние сумерки и отправился Пургаз. Чакарь только что вернулся с поля и сидел за столом. Увидев Пургаза, он вышел ему навстречу и поклонился. — Счастливо жить,— кивнул ему Пургаз. — Живем по милости Великого бога,— не поднимая головы, ответил Чакарь.— Что привело инязора в мой дом? — Поешь, потом поговорим,— Пургаз сел на лавку. — Поесть я всегда успею. К столу не приглашаю — моя еда не понравится тебе. — Нам надо поговорить,— Пургаз показал глазами на жену Чакаря. Она молча убрала со стола миски и вышла. — Садись и слушай меня внимательно. Тебе придется опять поехать в род Пурейши. Тамошняя жена, видно, давно уже по тебе соскучилась. — Ты пожалел мою тамошнюю жену? А кто пожалеет эту? — Чакарь оторвал взгляд от своих лаптей.— Послал бы кого помоложе. Мне уже трудно двигаться с места, да и работа будет стоять... — Не будет стоять — я пришлю тебе работника. А лучше тебя мне не найти: тебя там все знают и ты всех знаешь. А новый человек всегда вызывает любопытство. Чакарь опять стал рассматривать носки своих лаптей: — Что велишь сделать? — Я дам тебе булгарские деньги. На них ты купишь людей, которые прикончат Тенгуша, когда он приедет к Пурейшам в гости. Сам отойди в сторону, на эрзян не должно упасть ни одно подозрение! И не торопись, все должно быть чисто. Чакарь сидел не шевелясь, будто дремал. — Тенгуша должны прикончить люди Пурейши,— еще раз повторил Пургаз.— И за это мы будем спраши вать с них. Все понял? Чакарь кивнул и поднял голову: — Понял, инязор. А от денег, которые ты мне дашь, сколько останется мне? — Не беспокойся. Когда закончишь дело и об этом никто не будет знать, ты хорошо получишь.— Пургаз вложил в руки Чакаря кожаный мешочек и, простившись, вышел. Чакарь взвесил мешочек на ладони и не стал думать о том, чем помешал инязору старый Тенгуш. Раз надо убрать,— значит, надо. Инязор лучше знает, что делать. 335 Чакарь уехал и как сквозь землю провалился. Ни от Тенгушей, ни от Пурейшей не было вестей — ни добрых, ни худых. Может быть, Тенгуш еще не ездил к Пурей-шам, а может, Чакарь не смог найти надежных и отчаянных людей... Неожиданная и страшная весть пришла в середине холодного зимнего месяца. Рассказывали, что Тенгуш, как и обычно, поехал в гости к Пурейше, в доме которого и заночевал. Ночью он вышел просвежиться и больше не вернулся. Помраз забеспокоился и вышел вслед за отцом, но нигде не нашел его. Тогда он разбудил сына Пурейши, и они стали искать вдвоем, звать Тенгуша. И лишь к утру его труп с проломленной головой, кое-как забросанный снегом, нашли в огороде. Люди, которые приехали звать на похороны, не могли объяснить, для чего Пурейшам нужно было убивать Тенгуша, с которыми он дружил. Этого никто не мог понять и в Новом городе. Никто — кроме Пургаза. — Надо ехать,— коротко сказал Пургаз Промзе.— К тому же придется выбирать нового главу рода. Они сели в сани, взяли с собой еще несколько человек и тронулись в путь. Закутавшись в тулуп, Пургаз то ли дремал, то ли думал о быстротечности человеческой жизни. Полозья саней скрипели по твердому насту, и этот скрип неприятно резал слух. Промза думал об убитом свате и тоже никак не мог понять причину этого бессмысленного убийства. Какая могла быть польза людям Пурейши от этой смерти? Все было настолько нелепо, что Промза не выдержал и спросил: — Как думаешь, Пургаз, для чего им все-таки нужно было убивать Тенгуша? Ведь он с ними хотел объединиться, и сын Пурейши сам этого хотел... Что-то здесь не так. — Промза, мы ведь не знаем, что было между ними. Может, что-то не могли и поделить. А зачем бы ему так часто ездить к Пурейшам? Мы с тобой не ездим по родам каждый день... — Им нечего было делить,— упрямо сказал Промза. — Не знаю, не знаю...— Пургаз плотнее закутался в тулуп и притих. Неспокойно было у Промзы на сердце. Что ни говори, а Тенгуш приходился ему сватом. Да и неплохой он был человек. Правда, бывал и резок, и скрытен, да ведь и кто без пятна? И Промза искренне горевал о покойном. Селение Тенгушей напоминало муравейник — сюда 336 съехались люди всех родов. Плакали и голосили женщины, возмущались мужчины. Причину этого возмущения Пургаз понял сразу, как только сани остановились у дома Тенгуша и он услышал угрозы: — Надо уничтожить осиное гнездо Пурейшей! — Пургаз, чего молчишь? Веди нас на Пурейшу! — Веди! Все пойдем!.. Пургаз не спеша вылез из саней, сбросил с себя тяжелый тулуп. — Что так поздно раскричались? — обвел он людей тяжелым взглядом.— А где вы были раньше, когда Тенгуш повадился ездить к Пурейшам? Теперь нечего раз махивать кулаками, успокойтесь. С трудом передвигая затекшие ноги, он медленно прошел в дом Тенгушей. Крики смолкли. Колода, в которой лежало тело Тенгуша, стояла на лавке посреди избы. Все уже было готово к похоронам. Причитала женщина, низко склонившись над телом. У изголовья стоял Помраз. Пургаз кивнул ему, постоял у колоды, вглядываясь в ставшее неузнаваемым лицо Тенгуша, и вышел во двор. Перед домом уже стояли дровни, на которых должны были отправить Тенгуша в последний путь — на родное кладбище. Все справили, как того и требовал старый обычай. Рядом с колодой в могилу положили меч, копье и топор, а после похорон провели моление. На другой день старики собрались в Доме старейшин, чтобы выбрать нового главу рода. У Тенгуша осталось трое сыновей, и старшим из них был Помраз. И ни у кого не вызвало спора, кому быть главой рода. После избрания Пургаз обнял Помраза и сказал: — Твой несчастный отец был хорошим человеком, но он почему-то стал искать друзей среди своих врагов. Враги, когда им это нужно, могут и друзьями прикинуться, но они никогда не забывают держать под полой топор. Великий бог разберется, чем твой отец не угодил Пурейшам. Но, думаю, пример отца будет тебе хорошим уроком, и ты не станешь искать друзей там, где их не следует искать. Не пойдешь кланяться тем, кто ищет помощи не у своих мордовских родов, а собирает крошки со стола Олодимирского великого князя. — Я забуду к ним дорогу, Пургаз,— глухо проговорил Помраз. — Нет! — поднял руку древний старик.— Мы еще пройдем этой дорогой, чтобы отплатить им за убийство. 337 — Этим старика Тенгуша из могилы уже не вер нешь,— вздохнул Пургаз.— И пусть не станет его смерть причиной распрей и новых смертей. Сын Пурейши стал ротником великого князя, отошел от наших родов. За ставит его князь напасть на нас, и он нападет и станет жечь селения — эрзянские и мокшанские, ему все равно. Не станем первыми разжигать рознь, но не будем забы вать, что сын Пурейши — наш враг! Старики успокоились и согласно кивали головами: знамо, лучше мир, чем новая кровь. У себя дома Помраз признался Пургазу, что его отец приносил Новому городу не всю дань — он приберегал для себя и деньги и меха. Об этом знали только самые близкие. Тенгуш ждал только подходящего момента, чтобы переметнуться к Пурейшам, но этот момент не наступил... Теперь Пургаз был спокоен — род Тенгушей стал кровно связан со всеми родами Мордовской земли. Он лишь еще раз наказал новому главе рода не мстить Пурейшам, не давать ему повода для ссоры. Ссориться с Пурейшами — значит идти против Олодимирского великого князя. И об этом он просил помнить всегда. На обратном пути Пургаз разговорился, шутил — был весел необычайно. Промза удивился: — Мы с тобой будто едем не с похорон, а со свадьбы. — А теперь нет нужды печалиться, Промза. Вместе с Тенгушем мы похоронили большие неприятности, которые могли нас ожидать. Если бы он успел соединиться с Пурейшами, мы бы передрались между собой. И тогда бы погиб не один человек, поверь мне. Помраз не пойдет на поклон убийце. Теперь его род так связан с нами, что этот узел не разрубить никому. Промза промолчал. Все правильно говорил Пургаз, и спорить с ним он не собирался. Но он хотел все же понять: если Тенгуш хотел объединиться с Пурейшами, какой смысл им был убивать старика? И тут он вспомнил слова Пургаза о смене главы рода. Ведь так и получилось, как он говорил: вместо отца главой стал сын! И не нужно было уговаривать старейшин... Промза посмотрел на Пургаза. Борода и брови его покрылись густым инеем, из-за побелевших ресниц, словно осколки льда, холодно блестели глаза, на губах играла тихая улыбка. И от этой улыбки по спине Промзы пробежали холодные мурашки, будто за воротник тулупа бросили горсть колючего снега. — Что смотришь? — спросил Пургаз, не пряча улыбки. — Скажи, Пургаз,— Промза осторожно подбирал слова,— если бы тебе пришлось ради нашей земли пожертвовать сыном, ты пошел бы на это? — Что это тебе пришло в голову? — Ответь мне... — Пошел бы, Промза,— спокойно ответил Пургаз и добавил: — Не пожалел бы и самого себя. Мордовская земля — это мое тело, в ней моя жизнь. Без нее не станет и меня. Потемнело. Из-за леса выплыла полная луна и осветила своим тусклым светом заснеженные ветви деревьев. Тишина. И в этой тишине откуда-то из глубины леса донесся жуткий волчий вой. Лошади дернулись и понеслись. Переночевали в ближайшем селении и только в полдень следующего дня добрались до Нового города. 6 Два года Пургаз молчаливо выслушивал вести о Нижнем Новогороде. Город разрастался, жителей в нем становилось все больше и больше. На его глазах на родной земле поднимался и креп чужой город. И Пургаз не выдержал. Он дождался конца лета и в первый осенний месяц стал собирать войско. Но, видно, и у великого князя были теперь на Мордовской земле свои лазутчики — по дороге к Новогороду путь Пургазу преградила великокняжеская дружина. Его ждали. И Пургаз, не ввязываясь в битву, отступил. Дружина не стала его преследовать и отошла к Новогороду. Возможно, причиной тому были и зарядившие вдруг осенние дожди. И Пургаз отложил поход до зимы. Но с первыми морозами до него дошла весть, что Олодимирский великий князь сам собирает большую дружину для похода на Мордовскую землю. Гюрьга с Ростовскими князьями Васильком и Всеволодом Константиновичами должен был выступить со стороны Новогорода. Одновременно с ними должен был выйти Муромский князь Юрий Давыдович. Никогда еще так не угрожал Владимир Мордовской земле. Пургаз созвал на совет всех глав родов — против силы надо было выставить силу. И главы родов это поняли. 339 — Скажите по всем селениям по берегу Оки и близ Новогорода, чтобы поднимались и уходили со скарбом и скотом в леса,— Пургаз не стал преуменьшать опасность.— Сила против нас поднимается большая, и скоро нам ее не одолеть. А мы еще не знаем, что думает сын Пурейши, ротник великого князя. Гюрьга ведь может заставить подняться и его. Ты, Помраз, вели увести в леса женщин с детьми, спрячь зерно и скот, а сам оставайся дома, стереги сына Пурейши, чтобы он не всадил нам нож в спину. — Если князья пойдут на нас с двух сторон, то и нам надо разделить своих людей,— то ли спросил, то ли предложил Ботай.— И не побьют ли нас тогда по частям? — И еще неизвестно, как поведут себя половцы,— добавил Промза. — Половцы откочевали на юг,— напомнил ему Пургаз. — Когда запахнет жареным, они быстро перекочуют на север... — Сейчас не время болтать,— оборвал Пургаз.— Собирайте людей, вооружайте и ведите в Новый город. Я все сказал. Главы родов молча разъехались по селениям. Пургаз написал хану Илхаму письмо, в котором просил помочь ему, как и он помогал своими людьми защищать Булгар-скую землю. Он передал это письмо Азару, велел взять с собой полсотни воинов и скакать к Великому городу. А в Новый город уже сходились конные и пешие. Промза с Ботаем разбивали их на сотни и ставили во главе каждой сотни старшего. И хотя мордва привыкла вступать в битву пешими, Пургаз, памятуя о разгроме монголов, велел собрать из верховых конный отряд. Вскоре посланные им верховые донесли, что Гюрьга привел свою дружину в Новогород. Юрий Давыдович из Мурома не выступал. Кто же пойдет первым? Этого никто не мог знать. Пургаз рассудил, что скорее всего первым выступит Гюрьга, чтобы отвлечь на себя внимание. И когда мордва ввяжется в битву, с другой стороны и ударит Муромский князь. И чтобы не дать себя застать врасплох, Пургаз разделил свое войско на две части: с большей он встал против Гюрьги, с остальными Ботай должен был предупредить Муромского князя. Шло время, а новостей не было. Пургаз нервничал, не находил себе покоя — то торопился в Дом старейшин, то 340 спешил вдруг домой. Совсем пропал сон. Ночью он вставал и ходил из угла в угол тяжелыми шагами, чутко прислушиваясь к звукам за окном. Вместе с ним потеряла покой и Руша. — Ну что ты мечешься, как лиса в капкане? — выговаривала она Пургазу. — А как я могу быть спокойным? — раздражался Пургаз.— Может, ты еще не понимаешь, кто идет на нас? Руша вздыхала и больше не пыталась успокаивать мужа. Однажды попытался утешить отца Тюгай. — Мы их побьем,— сказал он,— не волнуйся. Возьми меня с собой, я неплохо научился рубить мечом. — Ты руби своим мечом пока лозу да читай булгар-ские книги,— осадил его Пургаз. — Арис уже ходил в битву,— подхватила Руша,— а оказался в полоне. А сейчас он где? Никуда не пущу, битва — не игрушка! — А что Арис? — усмехнулся Тюгай.— Разве он пропал? Живет себе в Великом городе и забот не знает. — Замолчи! — Пургаз нахмурился. Напоминание об Арисе бесило Пургаза. Руша понимала мужа и редко заговаривала с ним о старшем сыне. И сейчас, проговорившись, ругала себя за свой болтливый язык. А Пургаз не мог уже успокоиться. Конечно, был бы с ним Арис, все было бы по-другому. С сыном всегда можно посоветоваться и поговорить, не боясь ни осуждения, ни непонимания. Хорошо, что у Пургаза есть старый испытанный друг Промза, который понимает его и всегда готов прийти на помощь. Но Пургаз почувствовал, что после убийства Тенгуша Промза словно бы отдалился от него. Вряд ли он слишком скорбел о своем свате, который никогда не был близок к нему. Промза не мог не догадаться, что в убийстве замешан сам инязор, и, конечно же; осуждал его. Слишком высока была цель, чтобы идти к ней через убийство. А что было делать Пургазу — ждать, когда дело всей его жизни развеется прахом? И кто бы тогда простил его? Промза не прав! Надо объяснить ему это, оправдаться перед ним. Сейчас, в самое тяжелое для Мордовской земли время нельзя плодить ссоры и подозрения. Пургаз молча оделся и вышел на мороз. Луна еще не взошла, небо покрылось крупными белыми звездами. В Доме старейшин, как всегда, толпился и гомонил народ. Новостей не было. Великий князь по-прежнему сидел в 341 своем Новогороде и, кажется, вовсе не думал выходить оттуда. А может, ждал нападения Пургаза? Кто знает... «Пусть ждет,— подумал Пургаз,— нам тоже торопиться некуда. Рано или поздно выйдет, не для того собирал дружину, чтобы зимовать в Новогороде» . Иные, истомившиеся от безделья, предлагали напасть на Новогород. Пока, мол, из Мурома придет помощь да Ботай ее еще и задержит, с Олодимирским великим князем будет покончено. Пургаз молчал. Уж он-то знал, как идти на стены и врываться в горящие ворота. В городе и в чистом поле их не возьмешь — пеший против конного не воин. Вот если бы выманить их из города и втянуть в лес — вот здесь бы пеший показал себя! Но все это пустые разговоры, и Пургаз не стал их слушать. — Проводи меня,— попросил он Промзу и вышел из Дома старейшин. Мороз усилился, слышно было, как потрескивают в срубах бревна. Промза вдруг резко вскинул голову и схватил Пургаза за рукав тулупа: — Смотри — горит! Далеко-далеко за лесом занималось светлое зарево. Пургаз рассмеялся: — Ах, Промза! Князья еще не выступили, а тебе уже видятся пожары. Это всходит луна. Ты устал, Пром за...— Пургаз помолчал и добавил: — Устал от ожидания и мыслей. Они не дают тебе покоя, и пора избавиться от них. Я ведь вижу, что ты сердит на меня. Скажи мне, друг мой Промза, в чем я виноват, Я выслушаю тебя. Промза ждал этого разговора и был благодарен Пур-газу, что тот начал его первым. Значит, и ему, Пургазу, не дают покоя мысли, и он переживает то, чего исправить уже нельзя. И Промза облегченно вздохнул: — Я не сержусь на тебя, Пургаз. Ты прав. Когда я все понял, мне нелегко было оправдать тебя. Да я и не хотел тебя оправдывать — ты нарушил обычай рода! Теперь я знаю — ты видел дальше меня. Я не могу представить себе, что было бы, если б сейчас был жив этот старик. Великому князю не пришлось бы и выходить из Новогорода — мы передушили бы друг друга своими руками. Поэтому я говорю: старик Тенгуш умер вовремя и в том нет твоей вины. Ты сохранил Мордовскую землю. — Благословение Великого бога тебе за это, Промза,— Пургаз остановился и обнял старого друга.— Я знал, что ты поймешь все. Ты сбросил с меня тяжелый камень, и теперь мне совсем легко. 342 — И ты не будь на меня в обиде, что я осуждал те бя. Можешь быть уверен, что я больше никогда не уни жу тебя сомнением. Дома и улицы были залиты ровным лунным светом, потрескивали от мороза бревна, а два старика в огромных тулупах, неловко обнявшись, стояли под огромным звездным небом и шептали друг другу ласковые слова. Великий князь Гюрьга так и не дождался нападения на Нижний Новогород. Время шло, все труднее было кормить свою большую дружину, и он наконец выступил из города. Пургаз сразу же вышел ему навстречу. Он не торопился, ему нужно было заманить дружину в леса и отрезать ее от города. Дружинники, продвигаясь в глубь Мордовской земли, разоряли и жгли селения, уводили скот, брали в полон людей. Пургаз встретил дружину на небольшом поле и отвел свое войско в лес. Княжеские всадники в лес войти не решались, опасался выводить своих людей на открытое поле и Пургаз. Выжидали, кто первый начнет. И Пургаз рискнул. Мордва рванулась на вражескую конницу и тут же была оттеснена в лес. Пургаз сделал еще несколько вылазок, но безуспешно. Всадники легко расправлялись с пешими воинами, снова отгоняли их в лес и не пытались преследовать. Поздно вечером инязор собрал близких людей, сотников. — На открытом месте мы беспомощны,— сказал он.— Да и дружинников больше, чем нас. Надо заставить их войти в лес! Как? — Надо показать свою слабость,—Промза оглядел хмурые лица.— От врага надо бежать, чтобы он почувствовал свою победу. Сотники встрепенулись: — Ты что говоришь? Наши люди не трусы! — Вести на битву, чтобы заставить бежать?.. — Ты устал, Промза... Но Пургаз сразу же оценил его слова. — Лучше не скажешь,— остановил он возмущенных сотников.— Завтра так и сделаем. Мы не станем отсту пать, мы станем разбегаться. И когда дружинники уви дят победу, ничто не помешает им преследовать нас. Рано утром Пургаз оставил Промзу с небольшим от343 рядом и, обогнув с остальными людьми поле, встал в хвосте дружины. На рассвете Промза бросил отряд на всадников. Дружинники встретили его плотным строем и стали теснить к лесу. Но на этот раз мордва не стала отступать, ее отряды вклинились в ряды дружинников, рассеялись по полю, и когда Гюрьга, уловив запах победы, выпустил на них все свои силы, они в панике стали разбегаться. Кто-то еще отчаянно сопротивлялся, кто-то беспомощно метался среди всадников, но Гюрьга увидел то, что хотел увидеть,— главные силы Пургаза беспорядочной толпой ринулись в спасительный лес и теперь их осталось только добить. Он велел Константиновичам — Васильку и Всеволоду — преследовать их и разгромить, а сам с небольшой дружиной повернул в Но-вогород. Дружинники, увлеченные погоней, все глубже и глубже входили в лес, с криком и свистом гонялись за одинокими воинами, кололи их копьями, рубили мечами. Разгоряченные легким успехом, они не замечали, что их кони, проваливаясь по брюхо в снег, выбились из сил и покрылись пеной. Пургаз пропустил мимо себя небольшой отряд дружинников, совсем не предполагая, что выпускает самого Гюрьгу, и вышел вслед дружине в поле. Несколько дружинников, оставшихся на опушке, увидев огромную рать мордовских воинов, развернули коней и умчались. Пургаз не стал их преследовать и лишь потом узнал, что среди них были оба Константиновича. Но он и потом не жалел об этом — нужно было завершить то, что и было задумано. Пургаз велел рубить вдоль опушки деревья и делать завал. Так дружины князей попали в силки, разорвать которые уже были не в силах. По лесу разнесся тысячеголосый воинственный клич эрзян. Обессиленные лошади дружинников, завязнув в снегу, уже не повиновались всадникам. А те, которых они с таким азартом гнали и секли, стали вдруг выбегать из-за деревьев, из-за кустарников, собираться в отряды, сотни и ощетинились копьями. Дружинники были обречены. Пешие воины Пургаза на коротких широких лыжах легко бегали по глубокому рыхлому снегу, стаскивали всадников с седел длинными крючьями, кололи копьями, добивали мечами. Тех, кому удавалось вырваться из этого побоища, встретили острые сучья завалов и безжалостные стрелы лучников. 344 Лишь несколько дружинников, спешившись и пользуясь наступившей темнотой, сумели выбраться из этой сечи и дойти до ворот Новогорода, чтобы рассказать своему князю о кровавом пире в мордовских лесах. А вслед за этой печальной вестью пришла другая: Муромский князь прислал сказать, что мордва встретила его и, бла-гословя, гнала до берега Оки. А сам он ныне в Муроме и страдает от ран, полученных в битве. И когда Гюрьга, пораженный этими вестями, готов был примириться со своей судьбой, гонец принес еще одну, которую, впрочем, великий князь никогда не исключал: на помощь Пургазу шел с войском хан Илхам. Тогда Гюрьга, ожидая нападения на Нижний, оставил город на произвол судьбы и ушел с небольшим отрядом во Владимир. Его опасения были напрасны. Пургаз ни в одиночку, ни в союзе с булгарским ханом и не думал нападать на Нижний Новогород. Слишком дорогой ценой досталась победа, нужно было залечивать раны и предать земле погибших. Ботай одержал победу не такой дорогой ценой, да и дружина Муромского князя не была столь многочисленной. Князь Юрий Давыдович спустился на лед Тёши и пошел по нему, разоряя по пути и сжигая мордовские и русские селения. Помраз, узнав о приближении болгарского войска и будучи уверенным, что сын Пурейши не посмеет сейчас поднять оружие, бросился на помощь Бо-таю. Здесь, на льду Тёши, они и взяли в кольцо княжескую дружину. В короткой битве полегло немало княжеских воинов, сам князь с остатками дружины бежал в Муром, преследуемый мордвой. Ботай и Помраз остановили свое войско на правом берегу Оки против Мурома, не решаясь без согласия инязора взять город приступом. Двое суток ждали они гонца от Пургаза. Двое суток стояли перед разъяренными жителями города, потрясавшими на другом берегу реки копьями и мечами. Наконец пришла долгожданная весть о победе и повеление Пургаза всем возвращаться по домам. Ушел к себе с войском, немного не дойдя до Нового города, и хан Илхам. Оставив уходящее булгарское войско, возвратился домой Азар. И не один. Он сумел уговорить Ариса навестить своих родителей. Так спустя семь лет Арис снова вошел в дом отца. Забыл Пургаз все обиды, которые но345 сил в своем сердце, встретил сына по-отечески. А Руша не могла сдержать слез. — Что ж теперь-то плачешь? — спрашивал Пур-газ.— Не было сына — плакала, приехал — и опять плачешь. — Теперь от радости,— улыбалась сквозь слезы жена.— Я ведь не знаю даже, много ль у меня внуков. — Много, мать, много! — смеялся Арис.— Трое: двое внуков и внучка! — Вай, знать, я их и не увижу никогда... — Вырастут, сами приедут навестить бабушку. — Приедут,— добродушно буркнул Пургаз.— Как и их отец. Если б хан не прислал войско, небось и сейчас бы тебя не увидели? — Так ведь увидели! — вмешалась Руша, испугавшись, как бы Пургаз не обидел чем сына. И все ж не удержалась, чтобы не спросить: — Что же теперь, Арис, знать, навсегда остался в Великом городе? — Там мой дом, жена, дети. — Так и здесь твой дом,— возразила Руша.— Не поместимся в этом, отец поставит другой. А приехали б сюда жить, я бы нянчила своих внуков... — Нет, мать,— вздохнул Арис— Я ведь уже и отвык от здешней жизни. И жена не привыкнет к нашим порядкам. Видно, останемся там, не обижайтесь. Пургаз и не обиделся. Правильно говорит сын. Его воспитал и взрастил Великий город, и незачем теперь снова тащиться сюда. Содранную с дерева кору уже не приживить. Около месяца прожил Арис в отчем доме, а потом затосковал по жене, детям и запросился к себе домой. Пургаз велел проводить его до первого булгарского города в устье Суры, и Ариса будто бы и не было. И все же у Руши остались от этой встречи теплые воспоминания, которыми она теперь и жила, а Пургаз опечалился. Так и не сбылась его давнишняя мечта обучить грамоте мордовских людей. Вот он, учитель, не успел появиться, и уже след простыл. Теперь осталась одна надежда — на Тюгая. Пургаз обучит его и заставит учить других. В Мордовской земле должны быть люди, знающие грамоту! Тюгай хотя и с трудом, но уже читает своим товарищам булгарские сказки, пересказывает их по-эрзянски. Все свободное время инязор проводит с сыном, учит его бул-гарской грамоте. Да мало его — свободного-то времени, ох как мало! Вот опять задумал он ранней весной идти к 346 Нижнему Новогороду: нужно вернуть полоненных людей. Ну, а не пойдут на то княжеские люди, придется грозить... 7 Пургаз собрался в поход в самую распутицу, когда стал рушиться снег, зимние дороги развезло, а вода в реках поднялась на лед. В такое время помощи нового-родцам ни из Владимира, ни из Городца ждать не придется. Пургаз не стал собирать много людей. Горожан и стражи в Нижнем мало, и вряд ли они рискнут выйти за ворота. Шли ночами, когда подмораживало, днем отдыхали. К Новогороду вышли ранним утром, когда за спинами только начало подниматься солнце. И в это тихое безмятежное утро с колокольни городской церкви раздались тяжелые и тягучие удары большого колокола. — Уже заметили,— усмехнулся Промза.— Теперь все попрячутся за городские стены. — Пусть прячутся,— зевнул Пургаз.— Мало чести убивать простых людей. Мы пришли не за этим. Если не отдадут полоненных, сожжем это селение. — Мы уже не раз сжигали эти дома, а они снова строятся. Их стало даже больше, чем было раньше. — А мы будем сжигать еще и еще,— упрямо проговорил Пургаз.— До тех пор, пока они не уйдут. Пургаз и сам не верил в то, что говорил. Он знал, сколько ни пускай по ветру селений, ничего этим не изменишь. Но что делать? Русские жгут мордовские села, им надо платить тем же. Он велел Промзе взять с собой сотню и идти на переговоры, а сам остался со своими людьми у опушки. Промза сначала проверил селение, оно, как он и ожидал, было покинуто. Люди ушли в город, захватив все, что смогли. Тогда он позвал с собой своего русского мужика и подъехал к стене. — Что вам нужно? Зачем вы пришли? — закричали со стены. — Мы пришли за своими людьми, которых вы взяли в полон! — перевел мужик слова Промзы. — Верните наших, которых вы взяли в лесу! — У нас нет ваших людей — мы не берем в полон! — Тогда и у нас нет ваших людей! — донеслось со стены.— Не хотите меняться, ничего не получите. 347 Промза велел передать, что если вернут людей, они не сделают ничего плохого ни городу, ни селению и уйдут с миром. На стене помолчали, и потом раздался зычный, привыкший повелевать голос: — Вы убили наших людей, мы убьем ваших! — Скажи ему, что этого нельзя делать,— молил Промза мужика.— Если они теперь живы, зачем же их убивать? Скажи ему, что убивают только в битве, полонян нельзя убивать... Пока мужик, торопясь и захлебываясь, переводил слова Промзы, на стену стали выводить полоненных эрзян. Дружинники брали их в копья, рубили мечами и сбрасывали вниз на глазах у всего мордовского войска. Обреченные кричали перед смертью, прощаясь со своими товарищами. Пургаз закрыл глаза, и ему чудилось, что он слышит голоса Чапая — сына Паркая, Вечказа — сына Промзы и Рузавы, Ризовата — старшего сына Тумая... Казалось, этому не будет конца. Несколько всадников отделилось от опушки и бросилось к городской стене, но их встретили градом стрел, и они отступили. Только ночью собрали во рву убитых, погрузили на телеги и повезли в Новый город. Сердце Пургаза горело местью и раскаянием. — Мне не нужно было идти,— признался он Пром-зе.— Если бы мы не вышли, полоняне остались бы живы и мы могли бы их когда-нибудь обменять или выкупить... Теперь некого выкупать. — Успокойся, Пургаз, и не надрывай себе сердце,— грустно сказал Промза.— Мы ведь тоже никого не пощадили, потому у нас и менять некого. — Ты прав, Промза,— согласился Пургаз.— Зло порождает зло. И все же мы должны отомстить. И он велел сжечь оставленное людьми селение вместе с церковью. Потом послал две сотни на пристань, чтобы спалили ее и все дома, которые успели понастроить вокруг. Месть была слабой, беспомощной, и недовольный Пургаз велел спешно, пока еще совсем не рухнул снег, возвращаться к Новому городу. И вновь жизнь вошла в свое русло. Весной были вспаханы и засеяны поля, люди выжигали и корчевали лес, заготавливали сено, и ничто не сулило новой беды. А она ходила рядом. В начале лета в Новый город прискакал Помраз с вестью о нашествии половцев. Они прошли мимо его селения и углубились в Мордовскую 348 землю. Пургаз понял, что здесь не обошлось без сына Пурейши, который не мог простить ему потерю тенгу-шевского рода. Ну, а уж натравить половцев на мордву, видно, помог Олодимирский великий князь — на то у него были свои причины. И Пургаз стал спешно собирать людей. Половцы дошли до Тёши, разоряя и сжигая на пути селения, вытаптывая зеленеющие поля. Сожгли они и селение Онекея Ордат. Пургаз встретил половцев со своим малочисленным отрядом уже по эту сторону Тёши. Стремительным броском он намеревался сбросить половцев в реку, но силы были явно неравными, и ему пришлось снова отойти к Новому городу под защиту его стен. Город был переполнен, сотни жителей окрестных селений искали в нем последнее спасение. Пургаз оставил город на Промзу и Ботая, а сам бросился с несколькими всадниками за подкреплением в род Инюша. Половцы черной лавиной вырвались из леса ранним утром. С диким визгом и гиканьем они рассыпались на своих низкорослых лохматых конях по опустевшим селениям, и черный дым пожарищ окутал со всех сторон Новый город. Сам город штурмовать не стали. И скрылись так же стремительно, как и появились. Когда Пургаз с людьми Инюша пришел к Новому городу, он увидел только сожженные дома и вытоптанные поля вокруг. Укрепив отряд своими людьми, Пургаз бросился вдогонку, но так и не мог настичь половцев- Он дошел до рода Пурейши и здесь узнал, что сам глава рода со своими близкими людьми ушел вместе с половцами на юг, оставив селения без защиты. Пургаз сжег дома Пурейши и всех, кто ушел с ним, и повернул назад. Нужно было вернуть мужчин, чтобы до начала зимы эти семьи не остались под открытым небом. Половину Мордовской земли разорили зимой князья, а то, что не успели предать огню, завершили половцы. Никогда еще мордва не терпела такого бедствия. И с каждым нашествием прибавляются глубокие морщины на крутом лбу Пургаза. Совсем поседел мордовский инязор... Осенью булгарские купцы передали от Ариса весточку. Слушать, что написал Арис, собралась вся небольшая семья. Пургаз расправил на столе листки и залюбовался красивой арабской вязью сына. Руша потя349 нулась к листкам, осторожно погладила кончиками пальцев буквы и вздохнула. — Красиво пишет,— улыбнулась она.— Ну, читай. Арис начинал с того, что описывал большой пожар, который случился этим сухим и жарким летом в Великом городе. Пока его потушили, сгорела почти треть города. Сгорел и их дом, и теперь они живут всей семьей у родственника тестя. Потом Арис писал о погроме, во время которого убили многих христиан — русских и армян, а дома их разграбили. Никто толком так и не знает, что послужило причиной погрома. Ходят слухи, будто христиане тайно крестили мусульманского мальчика, но этому никто не верит. Видно, почувствовав, что новости его слишком мрачны, Арис решил порадовать родителей рассказом о своей счастливой жизни: о том, что скоро у них с Аишой будет четвертый ребенок, что хан Илхам благоволит к нему и часто приглашает к себе в гости, что во дворце его почитают... Эти строки вызвали у Руши счастливые слезы, Пургаза же совсем не тронули: люди на то и живут, чтобы плодиться и внушать к себе почтение. А вот одна новость заставила его насторожиться. Арис писал, что люди, которые приходят с реки Яик, много говорят о монголах. Будто монголы не забыли о своем поражении у Волжских гор и намереваются двинуться походом на Булгарскую землю. Пургаз задумался, вспомнил о Чингисхановом воеводе Субудае, который не пришел тогда на помощь своему темнику. Теперь он придет сам, и это будет страшно... — Ты что молчишь? — подтолкнула его Руша.— Чи тай дальше. Дальше Арис сообщил о том, что Илхам отправил к Владимирскому великому князю посольство, чтобы заключить мир. «Видно, слухи о монголах не дают покоя хану,— подумал Пургаз.— Конечно, он знает больше, чем Арис, если поспешил на поклон к князю...» — Ну, что ты опять остановился? --- не выдержала Руша.— Так до самой ночи будешь читать. — Да я уже все прочитал,— сказал Пургаз и отложил листки.— Дальше поклоны — тебе, Тюгаю, сестрам, Азару... Пургаз тяжело поднялся и пошел в Дом старейшин. Здесь он рассказал о тревожных новостях. Промзе очень понравилось, что булгарский хан решил поладить миром с Владимирским великим князем. 350 — Тогда,— сказал он,— великий князь и на нас нападать не станет. — Сколько раз хан мирился и ссорился с великим князем, а наша земля ничего от этого не выигрывала,— заметил Пургаз. — Когда князь мстил хану, он мстил и нам за нашу дружбу с ним,— напомнил Ботай. — А когда князь жил в дружбе с ханом, ему ничего не мешало нападать на нас,— добавил Пургаз. — Если монголы нападут на булгар, нам опять придется им помогать,— как о чем-то решенном сказал Азар. — Придется,— не задумываясь, ответил Пургаз.— Нападут на них, не пройдут и мимо нас. Против монголов надо объединяться всем — русским, булгарам и нам, иначе они всех нас перебьют по отдельности. Но разве Олодимирский великий князь пойдет на союз с нами? — Перед монголами должен пойти,— упрямо сказал Промза.— Коли мы поклонимся ему, Пургаз вскочил, глаза его потемнели. — Как Пурейша? Стать слугой князю? — борода Пургаза затряслась.— Быть чурбаком под его ногами? Нет, мы на такое не пойдем! — И все же, старики,— пристукнул по столу кулаком Ботай,— нам нужно как-то поладить с великим князем. Послать к нему людей. Мы от этого ничего не потеряем. — Знамо, не потеряем,— проворчал Пургаз.— Ничего, кроме воли... — Хан Илхам, видишь ли, не боится потерять волю, а мы боимся,— стоял на своем Ботай. — Хан Илхам сильный,— напомнил Пургаз.— Великий князь его опасается, а нас и за людей не считает. Знаешь, как он называет мордву? Погаными! — Так у него все поганые, кто не держит его веру,— усмехнулся Ботай.— И половцы, и монголы, и черемисы... — Вот-вот! — будто даже обрадовался Пургаз.— Хорошо, что ты вспомнил о черемисах. Тогда вспомни еще, что рассказывали старые люди о мерянских и муромских людях, которых великий князь стал принуждать перейти в его веру, и что стало с теми, кто не принял эту веру. Они разбрелись в разные стороны — кто ушел за Волгу к черемисам, кто пришел к нам, а своей земли им уже не видать. И так будет со всеми, кто попадет под руку великого князя. И еще не забудьте,— Пургаз обвел всех взглядом,— князь будет требовать дань, как мы когдато 351 платили хазарам, и пополнять свои дружины нашими людьми. — Идти на поклон к князю советовал еще покойный Тенгуш,— вспомнил Ботай. А Тенгушу советовал Пурейша,— тоже вспомнил Пур-газ.— А где теперь этот Пурейша? В половецких степях! И здесь не обошлось без руки великого князя. Многое вспомнили в тот вечер старики — и хорошего, и плохого, но так и не решили, идти ли им на поклон к великому князю или подождать других новостей. — Ладно, старики,— устало сказал Пургаз,— давай расходиться. Время — лучший советчик. Он вышел из Дома старейшин и, не торопясь, побрел вдоль уснувших домов, с удовольствием вдыхая свежий осенний воздух. Так он дошел до городской стены и хотел уже повернуть назад, как услышал наверху голоса — мужской и женский. Он прислушался и был немало удивлен, когда понял, что говорили на двух языках — эрзянском и русском. Еще более он удивился, когда узнал голос сына. Пургаз стал подниматься по откосу, и опавшие осенние листья захрустели под тяжелым шагом. Его услышали, голоса умолкли, и две темные тени бросились прочь. Пургаз спустился вниз и осмотрелся. Новый город спал. Он побродил еще немного и вошел в дом. От огонька в очаге вздул огонь, зажег в горшочке масляный фитиль. Проснулась Руша. — Это ты, Пургаз? — сонно спросила она.— А я думала — Тюгай. И где он болтается? — Тюгай на стене. Охраняет город. — На какой стене? — не поняла Руша.— Что ты говоришь? — Спугнул я его там. С ним была девушка, русская девушка. — А,— зевнула Руша,— это дочь русского Бориса. Тюгай с ней дружит. — А почему дружить надо ночью? — удивился Пургаз. — Вай, Пургаз, днем они боятся,— могут засмеять. Разве можно эрзянскому парню дружить с русской девушкой? Пургаз промолчал. Не успел оглянуться,- а вот уж и второй сын вырос, бегает за девушками. Стало быть, пришло время женить. — Ты чего не ложишься? — спросила Руша. — Подожду Тюгая. 352 — Знать, хочешь его поругать? — За что?.. — За русскую девушку... — Ну, что с того, что она русская? — с досадой сказал Пургаз.— Хоть черемиска! — Видно, крепко засели в его голове слова Ботая, и он недовольно засопел. Вскоре пришел Тюгай. Он удивленно посмотрел на отца, сидящего за столом, подошел к лавке и стал молча раздеваться. — Где ты был до полуночи? — Ходил... — Один? Тюгай нахмурился, опустил голову: — Чего я один буду ходить? С другом... — С дочкой русского Бориса? — А что, разве нельзя с ней ходить? — Разве я говорю, что нельзя? Ходи. Она пригожая девушка. Ободренный Тюгай улыбнулся: — Отец, она и вправду хорошая девушка. Я люблю ее... Елена учит меня говорить по-русски, а я ее — по-эрзянски. — Это я сам слышал,— кивнул Пургаз и тихо рассмеялся.— Ее отец учит меня, а его дочка — тебя. Хороших учителей мы с тобой нашли... Ин ладно, ложись. Только встречайся с ней днем, а не по ночам. За ночные прогулки отец может ее наказать, да и я последний раз говорю тебе об этом. Пусть заходит к нам, и не обращай внимания; если кто будет смеяться,— Пургаз дунул на фитилек, и огонь погас. В тишине дома за очагом заверещал сверчок. Пургаз лег и прислушался. Он любил это неумолчное однообразное верещание,— значит, все спокойно и в доме, и в мире. И тогда он забывал дневные неприятности, и житейские заботы не казались ему такими уж непосильными. Если еще верещит сверчок — жизнь продолжается. И успокоенный Пургаз улыбнулся и быстро уснул. Отец Елены Борис, или, как его еще звали, Борис руз, считался настоящим жителем Нового города. У него была небольшая шорная, где он мастерил конскую сбрую — хомуты, седелки, подпруги, шлеи, делал даже седла. Он сам поставил себе дом, где и жил со своей семьей. Пургаз 353 Подруг у Елены среди русских не было, а с мордовскими девушками она не могла сойтись, да и родители не разрешали ей водить с ними дружбу, считая, чтс вушки-иноверки не могут быть хорошими подругами, С тому же мордовские парни и девушки на общие гуляния выходили только в дни молений, а они не совпадали с христианскими праздниками, В такие дни она с завистью смотрела на мордовских девушек, которые веселой гурьбой шли на речку попеть и поплясать. Иногда она не выдерживала и, не спрашивая разрешения матери, убегала к ним. Ей было семнадцать лет, а в таком возрасте трудно усидеть дома. На одном таком гулянии она и встретилась с Тюгаем. И потом, когда Тюгай видел Елену скучающей на лавочке у дома, он жалел ее и ему хотелось как-то скрасить ее одиночество. Тюгай с удовольствием посидел бы рядом с нею, но он ее знал русского языка, а девушка не говорила по-эрзянски. Русские слова, которым научил его отец, не годились для объяснения, с девушкой, и всякий, раз, проходя мимо нее, он только глупо улыбался да помахивал рукой. Елена тоже улыбалась и провожала его грустным взглядом.. Так. и ходил Тюгай мимо нее по нескольку раз в день. Елена привыкла к этому и уже издали улыбалась Тюгаю, опасливо косясь на окна и не вставая с лавки, Тюгай был сильным, рослым и красивым парнем. Его черные, как воронье крыло, волосы падали на лоб п плечи крупными крутыми кольцами, черные, как у отца, глаза темнели бездонными омутами. Он был ровесником Елены и очень нравился ей, Тюгай это понял сразу. Когда девушки не было на обычном месте, Тюгай отхо дил подальше и из-за какого-нибудь укрытия терпеливо ждал, когда она выйдет. Несколько дней она не появля лась вообще, и Тюгай не нааходил себе места, не зная, что и думать. Он уже не мог не видеть ее каждый день, для него это было страшной пыткой. И вот прошедшей весной, когда мордовские девушки стали часто собираться у Тёши плести венки, пришла и Елена., И Тюгай решил во что бы то ни стало остаться с ней на едине и сказать ей, как он любит ее и что не может без нее жить. И он, как во сне, стал ходить за ней по пятам., Девушки заметили это и убежали от них. Так они оста лись вдвоем. Тюгай нарвал охапку цветов и протянул ее Елене, показывая знаками, чтобы она сплела ему венок. Девушка взяла цветы и тихо поблагодарила: — Спасибо... 355 Потом они сели в мягкую пахучую траву, и Елена сплела венок Тюгаю, а потом и себе. Так и сидели они, разговаривая взглядами и смущенно улыбаясь. Тюгай ругал себя за то, что поленился учиться у отца русскому языку, на котором тот уже свободно говорил с русскими людьми. Вот что значит не слушаться отца! И, прибежав вечером домой, после того как так ничего и не сказал Елене, он сразу же приступил к отцу. — Ты совсем перестал учить меня русскому языку,— сказал он обиженно.— Сам же говорил — пригодится... Пургаз очень удивился такой прыти сына, но подумал, что Тюгай наконец-то стал умнеть, и порадовался этому. К тому же ему и самому хотелось бы побольше говорить по-русски. Но Пургаз учил сына не тем словам, которые были ему так необходимы. И Тюгай скоро понял, что тем словам, которые ему нужны, скорее всего можно научиться у самой Елены. Девушка помогала матери отбеливать холсты — мочить и расстилать их длинными полосами на траве под лучами горячего солнца. И Тюгай стал следить. Как только Елена выходила к колодцу, он был тут как тут — помогал доставать воду, таскать холсты, расстилать. Мордовские парни, проходя мимо, пожимали плечами, девушки отворачивались, с трудом сдерживая смех. Тюгай, как мог, объяснил Елене, что хочет скорее выучить русский, и она поняла его. Родители Елены приметили любознательность парня и ничего не имели против — сыну мордовского князя не мешает знать русский, чтобы самому говорить с русскими князьями. Но однажды мать Елены случайно подслушала их разговор и поняла, что говорят они не о холстах и не о погоде, а о любви. И она сразу же рассказала об этом мужу. Отец же позвал дочь и спросил без лишних слов: — Какие у тебя дела с сыном мордовского князя? Елена вспыхнула и тихо ответила: — Никаких... — Каким словам ты его учишь? Как разговаривать с дружинниками или — с девушками? Глаза Елены наполнились слезами и выдали ее чувства к Тюгаю. Отец понял, что те слова, которые нужны были Тюгаю, он уже выучил все и надо кончать эти занятия. — Этот парень тебе не друг,— сказал он жестко. — Почему? Он не хочет мне зла, он хороший... — Хороший, да не для тебя. Он человек не нашей 356 веры, не христианин. Они молятся какому-то Шкаю, а ты поклоняешься Христу. И не забывай, что он княжеский сын, а ты дочь шорника. _ А если он меня любит? - Это ничего не значит. Тебя не возьмут в их дом. Отчаяние охватило девушку, и она чуть не выкрикнула: — Он возьмет! И отец понял, что между молодыми людьми завязалось чтото большее, чем любовь. Но что может быть больше любви? И он решил сразу же покончить с этим разговором. — Брать жену — не его дело,— сказал он, повысив голос.— Этим займется его отец. А твоим мужем будет тот, за кого выдам я. За нехристя я тебя никогда не отдам! Выкинь его из головы, и чтобы я больше не видел тебя с ним! — Отец помолчал и добавил уже спокой нее: — Зимой мы переедем в селение, там я найду тебе жениха и выдам замуж, коли уж ты начала бегать за парнями. Стало быть, пришла пора... И Елену перестали выпускать из дома. Мать следила за каждым её шагом. Тюгай знал, что Елена спит с младшей сестрой во дворе в сенном сарае. И он решил забраться во двор Бориса руза. Но во дворе хозяин держал огромного злого волкодава, которого на ночь спускал с привязи. И этого пса надо было приручить Как только Борис руз отвязывал его и шёл спать, Тюгай подходил к воротам и бросал волкодаву куски мяса. Какими только ласковыми словами ни упрашивал он это страшилище отведать гостинец, пес только рычал к к мясу не притрагивался. Но соблазн был слишком велик, и постепенно пес настолько привык к ежедневным угощениям, что каждый вечер стал уже ждать Тюгая у ворот и, почувствовав его приближение, нетерпеливо повизгивал и давал волю хвосту. Наконец человек и собака так подружились, что Тюгай рискнул перелезть через забор. Пока волкодав рвал своими мощными челюстями мясо, Тюгай подошел к сараю и тронул дверь. Она легко открылась. Он вошел внутрь и затих. Услышав легкое дыхание девушек, осторожно подошел к постели и, чтобы не напугать, тихо позвал: — Елена... Елена... Девушки спали крепко, и тогда Тюгай осторожно прикоснулся к голове Елены и стал гладить густые шелковые волосы: — Елена... Елена... 357 Дыхание Елены сбилось, но она не перенернулас на другой бок, и Тюгай снова услышал ее ровное дыхание. Больше всего Тюгай боялся напугать ее. Он слегка тронул Елену за плечо к позвал чуть громче: — Елена. Девушка проснулась и приподнялась. — Мама? — Не пугайся, Елена, это я — Тюгай. Елена притихла, соображая, сон это или явь, потом испуганно отшатнулась — Кто здесь? — Я — Тюгай. Не пугайся... Теперь девушка проснулась окончательно — Как ты здесь оказался? — Хочу тебя повидать плохо давался Тюгаю рус ский язык, и он с трудом подбтрал слова. Много не . . " виделись с тобой» — Ой, Тюгай, сейчас же уходи. Если проснется сестра.. Что будет, что будет!... — Уйду,— покорно сказ-ал Тюгай,— Давай подержу твою руку. Без тебя совсем плохо.. Елена протянула ему теплую руку и, дрожа всем те-лом, зашептала: — И я истосковалась по тебе, Тюгай. Отец не велит мне встречаться с тобой. Он говорит, что ты — нехристь, — Что это — нехристь? — Не христианин, другой веры, — Зачем нам вера? — удивился Тюгай,-- Я люблю тебя. Сейчас уйду, завтра приду. И потом приду, и еще... — Нет, Тюгай, не приходи,, Если отец узнает, мне - будет очень плохо. — А что делать? — Не знаю...-— Елена помолчала.,— Лучше я сама буду выходить. Как только наши улягутся, я тихонько выйду, а ты меня жди у колодца... Иди же, иди! Теперь они встречались поздними вечерами у колодца, за двором. Так продолжалось до начала осени. Они стали уходить подальше от домов, где их не могли ни увидеть, ни услышать, и говорили, говорили... Они говорили на той причудливой смеси русского и эрзянского языков, которая была понятна только им. Та встреча, когда их услышал Пургаз, была последней Младшая сестренка заметила все-таки ночные исчезновения Елены и рассказала об этом матери. В конце осени Борис руз отвез всю семью в русское селение. На этом и закончи358 лись ночные свидания влюбленных. А для Тюгая начались настоящие муки, он забыл про сон и еду и думал только о Елене, видел только ее. Наконец терпение его истощилось, и он открылся матери, что не может жить без Елены и готов ради нее на все. Он просил ее поговорить с отцом, чтобы он съездил в русское селение и просватал Елену. Руша выслушала сына и спокойно сказала: _ Сынок, ее никогда не выдадут за тебя — русские не выдают своих дочерей за иноверцев. Поэтому забудь ее. — Тогда я уведу ее! __ Что ты говоришь! — перепугалась Руша,— Молчи! Если об этом узнает отец, он снимет с тебя шкуру! И разве мало тебе эрзянских девушек? — Мне не нужны никакие девушки,— упрямо прого ворил Тюгай.- Мне нужна Елена и только Елена! Запмони, мать, меня ничто не остановит! Мы любим друг друга, и нам не нужна никакая вера. Руша рассказала о разговоре Пургазу, и Пургаз задумался: - Может, поговорить с русским Борисом? Руша не ожидала услышать от мужа такие олова и опешила: Ты что, хочешь взять для него русскую? Один женился на булгарке и остался на чужой земле, другой женится на русской и поедет в русское селение, а мы? Опять останемся в пустом доме? За русской ездить некуда,— успокоил ее Пургаз.— Они живут здесь, на нашей земле, рядом с нами. Пургаз был спокоен, потому что не сомневался: Борис руз все равно не отдаст свою дочь за иноверца. Так к чему же волноваться? 8 Как только установился санный путь, Пургаз решил проехаться по селениям, разграбленным и сожженным половцами. Прошедшее лето было засушливым — дождей выпало совсем мало и хлеба уродились плохо. Даже трава высохла. Да и то, что уродилось, не могли все собрать: половцы нахлынули в самый разгар жатвы. Придется раздавать погорельцам зерно из общих амбаров. Тяжелой будет эта зима. Взяв Тюгая, Азара и два десятка верховых, Пургаз 359 отправился к Онекею в Ордат. Этому селению досталось больше всех: половцы знали, что здесь живет брат Пургаза, и сожгли его дотла, а несжатые поля вытоптали конями. Возвратившись из лесов, люди принялись копать землянки — до наступления холодов времени было слишком мало. Выкопал себе землянку и Онекей. Но двор построил хороший — с конюшнями и амбарами. Пургаз молча проехал через селение и остановился у двора Онекея. Пургаз спешился и обнял брата. — Самого-то не достали половцы? — Самого не достали,— усмехнулся Онекей и обнял подошедшего сына.— А выжгли все так, что пня не оставили. Видишь мою хомячью нору? Думали, после Коша-ева нашли спокойное место, да видно, беда ходит по нашим следам. — От нее никуда не спрячешься,— согласился Пургаз.— Ну, что ж, приглашай в гости. — Заходите, сколько вместитесь. В землянке тепло, да и женщины покормят чем-нибудь. Хотя бы лепешками из желудей. Откуда идете-то — из Нового города? — Оттуда,— кивнул Пургаз,— Решил посмотреть, что оставили нам половцы. — Видел Ордат? Вот то нам и оставили везде половцы. Пургаз вошел вслед за братом з дымную и жаркую землянку. Тюгай с Азаром, потоптавшись у двери, не решились войти и пошли согреваться в амбар. Тюгай был рад, что остался с братом вдвоем. — Азар,— сразу же спросил он,— не знаешь, поедет отец в русские селения? Азар улыбнулся и ткнул Тюгая кулаком в бок: — Не терпится увидеть русскую девушку? — Знамо, не терпится... Азар подбоченился и оглядел Тюгая: — Русскую девушку тебе по-доброму не взять. Ее надо уводить! Ты же сам видишь, отец прячет ее от тебя. А девушек всегда уводят, если их не отдают по-хорошему. — Как же ее уведешь из русского селения? — Тюгай с недоверием посмотрел на брата. — Как все уводят, так и ты уведешь. Позовешь, а когда она выйдет, посадишь в сани — и иди ищи потом! — Так ведь отец заругает! — Ну,— протянул Азар,— коли уж ты боишься, что тебя заругают, сиди без жены. Знамо, сперва поругает, а потом махнет рукой. Дело-то будет сделано. 360 _ Отец не хочет ссориться с русскими,— пояснил Тюгай.— А если я уведу их девушку, они обязательно поссорятся. _ Ссора — это еще не драка,— возразил Азар.— По ссорятся и помирятся. Из-за одной девушки русские не станут долго сердиться. Ты думаешь, сами русские не уводят девушек? Уводят! Этот обычай во всех землях. уж я-то знаю! Хороший обычай. Когда Тюгай сказал матери, что уведет Елену, он к сам еще не верил в это. Теперь Азар убедил его, что иного выхода нет. Но все же сначала нужно попросить отца, чтобы он поговорил с русским Борисом. Вот если он не согласится отдать свою дочь, тогда уж можно и уводить. Селение, где жил Борис руз, было в двадцати верстах от Ордата. По дороге к нему Тюгай стал просить отца поговорить с отцом Елены. — А ты все еще не забыл ее? — удивился Пургаз. — Я никогда ее не забуду. Без нее мне нет жизни. Пургаз долго молчал, покачиваясь в седле. Видно, и Б самом деле парень совсем потерял голову. — Да твою Елену небось давно уже выдали замуж! — сказал он в сердцах. — Не выдали! Она за другого не пойдет. — Ну, ладно,— вздохнул Пургаз.— Раз просишь, поговорю. Русское селение пострадало меньше Ордата — здесь несколько домов стояло целыми. Остался стоять и дом Бориса. К нему Пургаз и пошел ночевать. За ним увязались и Тюгай с Азаром. Мать Елены, увидев гостей, сразу же отослала дочь. Все это произошло так быстро, что Тюгай не успел даже перекинуться с ней словом. Азар покосился на Тюгая и выразительно прищелкнул языком. Но Тюгай был уверен, что Елена будет ждать его на дворе. Гостей усадили за стол и угостили мясной похлебкой. Тюгай сидел как на угольях. Пургаз то ли понял состояние сына, то ли не хотел при нем начинать разговор с русским Борисом, но он велел ему выйти, и это ни у кого не вызвало подозрений. Тюгай нашел Елену у соседнего дома наполовину обугленного и пустого. Она согнулась от ледяного пронизывающего ветра, лицо ее побелело. — Наконец-то! — прошептала она непослушными гу бами.— Мать велела мне идти к тетке, а я вот... Пойдем. 361 сне. Елена провела его в сенной сарай и бросилась ему на грудь: — Тюгай, я не могу без тебя, Я каждую ночь вижу тебя во — Елена,.,— Тюгай стал целовать ее мокрое от слез лицо. — Я ждала тебя каждый день, все думала, вот приедешь, возьмешь меня.., — Я приехал, Елена! Они прижались друг к другу, и Тюгай почувствовал, что девушка успокоилась, перестала вздрагивать. В сарае было тихо, только где-то в углу шебуршились и попискивали беспокойные мыши. — Мой отец сейчас говорит с твоим„ Если они не столкуются, я уведу тебя. — Как уведешь? — испугалась Елена, — Посажу в сани — и пусть потом ищут! Слушай, Елена, через несколько дней, вечером, как только залает ваша собака, выходи. Я буду ждать тебя, — Ой, Тюгай, я боюсь... — Если наши старики не столкуются, нам больше нечего делать. — Нечего, Тюгай,— вздохнула девушка.— Отец хочет выдать меня за здешнего парня. — Тогда завтра я приеду за тобой. Жди меня, Елена... Лишь только Тюгай вышел за дверь, Пургаз сразу же и приступил к разговору. Он не стал ходить вокруг да около, не стал понапрасну терять время — Моему сыну подошло время жениться,— сказал он Борису.— Эрзянскую девушку он брать не хочет, ему полюбилась твоя дочь. Может, мы с тобой сговоримся? Борис руз немного подумал и, видимо, решил сразу же положить конец сватовству: — Ты опоздал, князь,-— мы уже просватали ее. Елену берет за себя здешний парень, Да и незачем тебе, князю, родниться с простым человеком Дочь смерда тебе в снохи не подходит. — Ты ведь знаешь, что у нас нет смердов,— укорил Пургаз хозяина.— Ведь не поэтому ты не хочешь отдать свою дочь. — Не поэтому,— не стал кривить душой Борис руз.— Скажи мне, как христианская девушка может выйти за иноверца? 362 - Послушай, Борис руз. Как же это вы оставили свою христианскую землю и пришли сюда жить? В мноверческой земле-вам жить лучше? Это другое дело - опустил глаза хозяин.—Мы оставили только землю, а веру принесли с собой. — Пусть и твоя дочь приходит к нам со своей верой. Никто не станет заставлять ее поклоняться нашему Ине Шкаю. Ты опоздал, князь. — повторил Борис руз.— Просватанную девушку за другого не выдают. Против этого Пургаз ничего не мог возразить, и разговор закончился. Когда Тюгай вошел в дом, он сразу все понял по выразительному лицу Азара. На следующее утро Пургаз простился с хозяином и поехал дальше. Пусть тебе расскажет обо всем Азар,— сказал Пургаз сыну.— Ты ведь мне не поверил. Азар рассказал Тюгаю о разговоре стариков и добавил: — Придется уводить. Когда объедем все селения, попросимся, чтобы нас оставили в Ордате половить белок. А оттуда вернемся к Елене, уведем ее и спрячем у моего отца или где-нибудь еще. Леса большие! — Неужели Борис руз не догадается, где она? — Он будет искать ее в Новом городе. Не станет же он искать ее по всем мордовским лесам? — Не станет,— Тюгай с благодарностью посмотрел на брата: ну и умница этот Азар! Они объехали все разоренные селения и вернулись в Ордат. Здесь Тюгай с Азаром остались погостить у Оне-кея, а Пургаз двинулся в Новый город. Азар собрал снасти для ловли белок, луки со стрелами, топоры, запас еды и позвал с собой еще двух парней. На двух санях они и въехали в лес, который тянулся от Ордата до русского селения. В этом лесу, в стороне от дороги, стоял охотничий домик, куда заходили ночевать и отдохнуть все, кто промышлял в этих местах зверя. Здесь и дождались вечера. Когда стемнело, тронулись к русскому селению. Азар велел остановить сани за околицей, а сам с Тюгаем пошел в селение. Услышав скрип шагов по сухому снегу, волкодав зазор-чал, но, услышав голос Тюгая, сразу же замолчал. Тюгай был в отчаянии. — Приучил на свою голову! Теперь он даже не тявкнет... — Тявкнет,— уверенно сказал Азар и расправил хнут.— Отойди подальще. Тюгай спрятался за соседний дом, а Азар стал дразнить собаку кнутом. Волкодав захлебнулся в бешеном лае. Азар отбежал в сторону. Из дома кто-то вышел, постоял немного, и дверь снова захлопнулась. Друзья подождали, но больше никто не выходил. И Азар снова начал дразнить пса. Он едва успел отскочить за угол дома, когда вышел хозяин и грозно прикрикнул на собаку. И как потом Азар ни выводил волкодава из себя, никто больше не появился. — Что же делать? — растерялся Тюгай. — Уйдем. Видно, ты плохо договорился с Еленой. Тюгай не знал, что и подумать. Может быть, Елену не выпускают даже из дому? Тогда что делать? Нет, он совсем не собирался уйти ни с чем. — Азар, я останусь здесь,— решил он.— Возвращайтесь в лес, а завтра вечером подъедете снова. За день я постараюсь повидаться с ней. — Ты что говоришь? — Азар понял, что парень от любви совсем потерял голову.— Тебя утром же увидят русские. — Не беспокойся, я найду, где спрятаться. За день, думаю, не окоченею. Поезжайте. — Как знаешь... Да и то, заварили кашу, надо ее расхлебывать. Проводив Азара, Тюгай зашел в сенной сарай, где недавно стоял с Еленой и целовал ее мокрое лицо.. Вздохнув, он взобрался на самый верх омета. Здесь он зарылся с головой в пахучее сено и попытался уснуть. Но это ему не удалось — холод пробирал, казалось, до самых костей. Только к утру он задремал, но тут пришел за сеном хозяин — сосед Бориса: наступила пора кормить скотину. Тюгай подождал немного, спустился вниз и стал смотреть в щель за домом Бориса. Он видел, как вышел сам хозяин, потом — хозяйка, несколько раз туда-сюда пробегала младшая сестренка Елены, но сама Елена так и не вышла. Короткий зимний день показался ему бесконечным. Ни длинный тулуп, ни валенки не спасали от жестокого холода. Хотелось есть, а он не взял с собой даже куска хлеба. Кто же думал, что придется сидеть здесь! Наступили сумерки, и хозяин снова пришел за сеном. Тюгай одним прыжком оказался на 364 омете, притих. Мужик взял охапку сена и ушел. Тюгай приметил, как бережет он каждую былинку, а береги не береги до весны все равно не хватит. Когда стемнело, Тюгай вышел из сарая и, уже ни на что не надеясь, стал ходить вокруг дома. Собака, узнав его, бегала вдоль плетня и радостно повизгивала. Но Тюгай на этот раз не мог угостить ее мясом, он сам был бы рад сухой корочке хлеба. Скоро должен прийти Азар. Если и сегодня Тюгай не увидит Елену, он не выдержит еще одной такой ночи. Скрип снега он услышал издалека. Кто-то быстро приближался к нему. Тюгай спрятался за плетень. И как он не узнал сразу эти шаги! Елена заметила, как метнулась тень, и остановилась. Тюгай выбежал ей навстречу, размахивая руками, и Елена отступила: — Ты?.. — Я, Елена, я!.. Я жду тебя с вчерашнего вечера. Где ты была? — Тюгай... Я ночевала у тетки. — Разве я не говорил тебе, чтобы ты ждала меня? Елена... — Я не думала, что ты вернешься так быстро. Тебя не видел отец? Никто меня не видел. Пойдем, Елена! Сейчас приедут мои друзья. — Я боюсь, Тюгай... — Кого боишься? — Меня ведь будут искать... — Ну и что? Потом мы сами найдемся! Пойдем. — Боюсь... — Послушай, может, ты хочешь остаться с тем парнем, за которого тебя просватал отец? — Что ты говоришь, Тюгай! Я помру без тебя... Тюгай взял ее за руку и почувствовал, как она вся дрожит. — Подожди,— прошептала она.— Я скажу, что снова пойду к тетке. Может, отпустят... — А если не отпустят? — Тогда я выйду, когда все улягутся спать. Елена вошла в дом, а Тюгай отошел в сторону и стал смотреть на окна. Но они были плотно заделаны плетеной соломой. Подошел Азар: — Видел Елену? — Видел... Она скоро выйдет. У тебя нет с собой чегонибудь пожевать? Есть хочу, как бездомная собака. 365 — За любовь надо терпеть,— усмехнулся Азар.— А вся еда в лесном домике. Вернемся — поешь. Елену, видимо, не отпустили к тетке, потому что вышла она с узелком в руке уже к полуночи. Друзья подхватили ее под руки и поторопились увести подальше. Волкодав, увидев, что его бросают захрипел вдруг простуженным лаем, Елену усадили в сани. Тюгай сел рядом, и застоявшиеся лошади рванули с места. Не успели опомниться, как оказались у охотничьего домика. Наконец-то Тюгай мог обогреться — друзья так натопили, что нечем было дышать. Стали думать, что делать дальше: оставаться молодым здесь или всем ехать в Ордат. Решили, что Тю-гаю с Еленой сейчас ехать в Ордат опасно. Пусть поживут здесь, пока все не успокоится. Еды запасли много, да и Азар обещал наведываться к ним и привозить вместе с едой новости. Тюгаю же не терпелось увезти Елену в Новый город. Если за ней и приедет отец, ее можно будет отстоять. — Ты что? — не понял брата Азар.— Хочешь, чтобы из-за этой девчонки твой отец рассорился с русскими? Не хватало только этого. Да он спустит с тебя шкуру, а Елену велит отдать отцу. И Тюгай согласился, что этого ему отец не простит, и решил остаться здесь. — Это ведь ненадолго,— пообещал Азар.— Да я бы на твоем месте жил с такой красавицей здесь и зиму и лето и не показывался бы людям на глаза! Ну, пусть бу дет на вас благословение Великого бога. Тюгай проводил своих помощников в Ордат и остался с Еленой вдвоем. Любовь любовью, а Тюгай не ел почти два дня, да и Елена была голодна, и они с жадностью набросились на еду. Казалось, ничего вкуснее лепешек из жмыха с желудями они еще не ели. А когда наелись, их разморило в жарко натопленном домике и стало клонить ко сну. Тюгай сдвинул две лавки и постелил на них ту-луп. — А твоим накроемся,— пояснил, он Елене.— Узел положим под головы. — Мы что,— испугалась Елена,— ляжем в одну постель? — Другой-то у нас нет,— развел руками Тюгай.— Да и стелить больше нечего. — Ой, Тюгай, как же мы, невенчанные, ляжем вместе? Ведь это грех... 366 _ Нас уже обвенчали друзья,— улыбнулся Тюгай А ты ведь убежала со мной, чтобы стать мне женой, а не сестрой... ПОЧТИ месяц прожили в охотничьем домике Тюгай с Еленой, Тррижды по ночам к ним приезжал; Азар, привозил еду, но новостями не делился, А новости должны были быть — Тюгай это чувствовал, но не донимал брата расспросами: он сам знает, когда и что сказать. — Рассказывай, что увидел и услышал,— Промза об нял Пургаза и усадил на лавку.— Отдохни с дороги, по том уж пойдешь домой, В Доме старейшин было тепло, и Пургаз с удовольствием сбросил с себя тяжелый тулуп. — Увидел я, Промза, сплошное разорение, а услышал только стоны. Люди едят древесную кору и выкапывают из-под снега желуди. Придется вам с Ботаем как-то кормить их из общих амбаров. — Зерна все равно на всех не хватит,— вздохнул Промза.— Сам знаешь, сколько мы собрали прошлой осенью... — На сколько хватит, и то хорошо,— и Пургаз рассказал, как и чем встречали его пухнувшие с голода люди, как рады они будут каждой горстке зерна. — А как там у Кижевата? — У меня не было даже времени зайти к нему. В Ордате остались Тюгай с Азаром. Пусть помогут Онекею, ведь он в землянке живет. Да сейчас все живут в землянках... — Ладно, инязор,— поднялся Промза,— что-нибудь придумаем, будем делиться. Хотя и не знаю чем... Иди отдыхай. Руша небось заждалась. Руша встретила Пургаза чуть ли не причитаниями: как же он мог оставить Тюгая одного в Ордате! — Куда он денется? — нахмурился Пургаз.— Что он — малый ребенок? — Не малый, а все же...— Руша подумала немного к спросила: — А русское селение, в котором живет Борис руз, далеко от Ордата? Наезжали туда? — Наезжали. Только Борис руз уже просватал свою дочь. — Ну вот! Я так и знала, Пургаз,— потому он и остался в Ордате! 367 — Почему? — не понял Пургаз. — Чтобы увести Елену! Пургаз рассмеялся: — Ну что ты говоришь! Как можно увести просватанную девушку? А Тюгая надо скорее женить.Тогда он и забудет про свою Елену. — Смотри, как бы он сам не привез себе жену. Не-ет, чует мое сердце, неспроста он остался в Ордате.— Руша опустилась на лавку и закрыла лицо ладонями.— Ой, не нужно было брать его с собой, пусть бы сидел дома, и не было бы никакой беды... Глаза Пургаза потемнели: — Что ты запричитала? Всю жизнь хочешь держать его при себе? Тюгай уже мужчина, прошло его время сидеть возле матери. Пусть поездит по своей земле да посмотрит на людей! Пургаз и сам не понял, чего это он так разошелся, а когда понял, задумался. А ведь Руша, может быть, и права: стукнет парню в голову, украдет русскую девушку и привезет в Ордат... Эта мысль не давала ему покоя, ни о чем другом он уже и думать не мог. На третьи сутки он не выдержал и решил послать в Ордат человека — пусть посмотрит, чем там занимается его сын. Но послать не успел. В Новый город приехал сам Борис руз со старостой русского селения Силантием. Случилось именно то, чего так опасалась Руша,— Елена была украдена. — Как же ее могли украсть? — спросил Пургаз. — А этого никто не видел,— ответил Борис руз.— Украли ночью, когда все спали. Вечером она легла вместе со всеми, а утром смотрим — ее уже нет! Она еще с вечера собиралась к тетке, но мы ее не пустили. Мы обыскали все село. А зачем ей нужно было прятаться и от кого? Ее украли, князь, украли! Перед той ночью лаяла собака, чуяла недоброе. Вот тогда ее и украли! — Кто же? — Те, кто хотел украсть! — Послушай, Борис руз,— улыбнулся Пургаз.— А ведь ее не украли, она сама сбежала из дома. Ты сам говоришь, что вечером она легла спать, а утром ее не оказалось. Она что, кричала, когда ее уводили? — Зачем ей кричать, если в дом никто не заходил,— насупился Борис руз и только тут понял, что жаловаться не на кого, если дочь сама оставила дом. Но отступать 368 ему все же не хотелось, и он повторил упрямо: — Все равно я считаю, что ее украли, и украл ее твой сын! Я не хочу оставлять свою дочь у иноверца. Я найду ее и верну домой! — Знамо, ищи. Как не искать свою дочь. Но в Но вом городе, думаю, ее нет.— Пургаз обернулся к старосте — Рассуди ты, Силантий. Могли украсть дочь Бориса руза? Силантий посмотрел исподлобья на сельчанина: — Князь верно говорит — твою дочь никто не уво дил, она сбежала сама. А тебе надо было смотреть за ней получше. Свою беду на других не сваливай. А теперь поступай как хочешь — ищи ее или оставь. Подожди, когда сама вернется. Силантий с Борисом уехали, а Пургаз в тот же день послал в Ордат человека за Тюгаем. Через день посланец вернулся ни с чем: — Тюгая нет в Ордате... — А где же он? — Пургаз начал волноваться. — Онекей сказал, что они с Азаром ловят белок. Пургаз оседлал коня и сам помчался в Ордат. Но Онекей ничего нового не узнал ни о сыне, ни о Тюгае. — Они поехали охотиться. Через два дня их друзья вернулись, а наших почему-то нет. Недавно приезжали русские люди, искали какую-то девушку. Может, это они украли и теперь прячутся? — Никто ее не крал, Онекей,— она сама сбежала. А сыновей надо найти. Пустили гонцов по окрестным селам, но и они вернулись ни с чем. Мрачный вернулся Пургаз в Новый город. И не успела Руша открыть рот, чтобы спросить о сыне, разразился бранью: — Наградил меня Великий бог сыновьями! Один из-за женщины стал булгарином, другой из-за русской сам пропал! Кто теперь знает, где его носят лесные духи? Вся их жизнь в женщинах, будто других и дел-то нет! — Успокойся, Пургаз,— попросила Руша.— Сам же говорил, никуда не денется наш Тюгай. Он боится, что ты его станешь ругать, потому и ждет, когда ты немного остынешь. Не печалься. — Разве я печалюсь из-за него? Мне горько за себя: из двух сыновей не мог вырастить ни одного, кто стал бы мне опорой и помощником в моих делах... 369 Азар понимал, что когда начнут искать Тюгая/ первый спрос будет с него. Поэтому он не вернулся в дом отца, а отсиживался в землянке у вдовы Чапая. Отсюда же по ночам, чтобы никто не видел, ездил в охотничий домик. А вдова приносила ему новости За делами и заботами люди стали забывать о случае с русской девушкой. Надвигался голод, и он окончательно вытеснил из памяти людей все события, казавшиеся ранее значительными, а теперь ставшие пустыми и никчемными. Вот тогда среди ночи и привел Азар в свое убежище Тюгая с Еленой, а сам пришел отдаваться на милость отца. Оне-кей спросил, где же он так долго белковал и где его добыча. Азару нечего теперь было скрывать, и он честно обо всем рассказал. Спокойный и смирный Онекей, который ни разу в жизни не повысил голос ни на жен, ни на детей, схватил со стола пустой жбан и хотел опрокинуть его на голову сына. Азар увернулся к опять прибежал к вдове. Здесь они решили с Тюгаем ехать в Новый город, а Елену пока оставить в этом надежном убежище. Азар рассудил, что пора возвращаться к семье, а Тюгаю наступило время просить прощения у отца. Когда проще ние будет вымолено, тогда можно будет забирать в город и Елену. Тюгаю повезло. Отца дома не было, он уехал в дальнее селение, и его встретила мать, — Нет у тебя ни стыда, ни страха,— упрекнула Руша.— Крадешь русских девушек! Если б тебя поймали, не видать бы мне больше сына! — Не поймали же,— натянуто улыбнулся Тюгай. — Вот погоди, приедет отец, тогда посмеешься! Ты совсем извел его, он себе места не находит. Хоть бы мне сказал, где ты, я могла бы успокоить его. — Откуда я знал, где буду! И уводить Елену я не собирался. Думал, отец сговорится с русским Борисом, а они, видишь ли, не сговорились, Что ж, по-твоему, надо было отдать ее другому?..— Тюгай замолчал, понял, что говорит совсем не то и, если он так начнет разговаривать с отцом, ему несдобровать. И он попросил: — Мать, прошу тебя, замолви за меня слово перед отцом. Пусть он простит меня и разрешит Елене приехать сюда. Теперь ведь все равно ничего не вернешь.., — Боюсь, трудно будет с ним разговаривать,— Руша с жалостью смотрела на сына.— Очень уж ты ему досадил. — Что ж теперь, убьет он меня за это?.,, 370 — Убить не убьет, а из дома может прогнать. — Тогда уедем в Ордат. Выкопаем там землянку и будем жить с Еленой вдвоем...— Тюгай покосился на мать. Он знал, этого-то больше всего мать и боится. Значит, она защитит. Но Пургаз не только не прогнал сына, но и не стал бить его, на что имел полное родительское право. Он даже не повысил голос, но каждое слово его больно било Тюгая по сердцу. Пургаз говорил о нашествии половцев и о голоде, о муках людей и о сострадании к ним, о грядущих бедах и объединении людей; он вспомнил об Арисе, ставшем булгарином и забывшем свою землю, и напомнил о другом сыне, Тюгае, который стал пока что вором, а что дальше из него получится, неизвестно. Пургаз говорил долго, а когда успокоился м замолчал, Тюгай виновато сказал: — Отец, меня заставила все это сделать любовь к Елене. Без нее мне бы не жить. Теперь она моя жена, вели привезти ее сюда... Пургаз безнадежно махнул рукой: — Ничего ты не понял. Делай как знаешь*.. Утром Тюгай запряг пару лошадей и отправился в Ордат. Но здесь его ждало то, чего он никак не мог предположить: русский Борис нашел наконец-то свою дочь и увез домой. Тюгая эта новость так ошеломила, что он долго ничего не мог сообразить. А когда пришел в себя, рванулся к лошадям, чтобы сейчас же ехать в русское селение и взять Елену хотя бы и силой. С трудом Онекей отговорил его от этого глупого поступка. Борис руз приезжал в таком гневе, что ехать сейчас к нему было бы безумием. Пусть он немного успокоится, остынет, а тогда можно будет все и уладить. Все равно девушку, которая уже жила больше месяца с парнем, никто за себя не возьмет. И рано или поздно она будет принадлежать ему, Тюгаю.