Конспект Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе. <…> Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черёд. Главная роль, конечно, - роль Чацкого, без которого не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов. <…> Можно было бы подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умён, а все прочие около него не умны. 2410 Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умён. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом, - это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остёр!». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль. ция Чацкого пла потому, гии класси- нь условен, ком направ- за, в языке эм, что ав- істической сая мысль Чацкий, как видно, <…> готовился серьёзно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», говорит о нём Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал… учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошёлся - не трудно догадаться почему: Служить бы рад, прислуживаться тошно, - намекает он сам. ор «Горя от мечтатель- человеком, уголок для редставить я чертами, Грибоедова его - это Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздражённого какою-то ложью в её поступках, которую он и бьётся разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия. … Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет: ему и теперь досадно, что он вместо неё нашёл одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» - задаётся он попросом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нём «ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», и мучается её холодностью. Молчалин после сцены в сенях не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдёрнута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. <…> лем, и ряд д от несвобо, де Чацкий сломл редь смертельнь Он вечный о в поле не воин» но передовой вс В этом, до сих пор согласном, хоре иные голоса, ещё смелые вчера, смолкнут или раздадутся другие и «за» и «против». Битва только разгорелась. <…> Нужен был только взрыв, бой, и он завязался, упорный и горячий - в один день в одном доме, но последствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашёл «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой - увезя с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких - терзаний от всего: от «ума», а ещё более от «оскорблённого чувства». <…> Ему оставалс кая комедия, сковской жизн интригу Чацкс шается в толп роль, новые л живых сцени свою отдельн ших в нескол Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, «жизнь свободную». <…> Но чаша п чательно рас Софье, наде душевное со Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в готовой форме, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует «службы делу, а не лицам», не смешивает «веселья или дурачества с делом», как Молчалин, - он тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей, зловещих старух, вздорных стариков», отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и проч. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительнные нравы «разливанья в пирах и мотовстве» - явления умственной и нравственной слепоты и растления. говорит он. Его идеал «свободной жизни» определён: это - свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода - «вперить в науки ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрасным», - свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем - и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе от несвободы. эставаться прежним у, как пойманному редь смертельный удар качеством силы свежей. Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и - всегда жертва. Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою оче- олоса, ещё смелые «против». Битва зыв, бой, и он за- ном доме, но пона всей Москве и в своих личных ия», то брызнул бой «мильон тер- от всего: от Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются и играют, каждый свою роль, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие. <…> Больше всего об- новую жизнь, Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и по старой дружбе в толпе опять идёт к Софье, надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей своё душевное состояние: ляет их в готом. Он не гонит елело, что, по іным законам что может и му веку: прором низкопо- елицам», не чалин, - он ювещих ста- ред их авто- безобразные затительные ственной и говорит он. Мильон терзаний! Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, А пуще голове от всяких пустяков! ушам от восклицаний, Душа здесь у меня каким-то горем сжата! да от всех ство, а по,или бес- сим и прев деревне зажигате- жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере. «Мильон терзаний» и «горе»! - вот что он пожал за всё, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстреливается общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княжны, графини - пятятся прочь от него, обожжённые крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим. Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его ис- томила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», и расстройство обнаружилось в нём так заметно, что около него группируются все гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей. Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе - и наносит удар всем, - но не хватило у него мощи против соединённого врага. Если бы у него явил: его «мильон терзаний» «зачем и за что наделал бы ответа. Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и подтверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его сумасшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, в который вставлена верная, определённая идея, правда, - а какаято горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «незначащую встречу с французиком из Бордо», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил. За него отвечает Г этой катастрофой. В не и всех его гостей, «ум лой пьесе, разразился по пословице, мужик Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает её, зачем она его «надеждой завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово - то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам ребячеством и даже намекнула, что «Бог её свёл с Молчалиным». От грома первая пе появления Чацкого, 1 же бессознательною её воспитал отец, в к Ещё не опомнившис чалина, она прежде укоряющих свидете. А нет свидетелей А он потому только, что …так страстно и так низко быть, выйти замуж Это смесь хорош ем всякого намёка ственная и нравсте тера личных порс В собственной, ли горячее, нежное, питанию.<> Был расточитель нежных слов, Но в Софье П к Молчалину, ест хоту горничной п ночь: «Ни слова зости, всегда зас в нём! Это смеп далеко до безнра в ярости, за собственное своё бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою обман, - казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово. С вами я горжусь моим разрывом, когда нечего было и разрывать! Наконец, просто доходит до брани, изливая желчь: Вглядываясь не безнравствен ным. Прежде в веку, бедному, высить его до сомнения, ей в данием, сделат из этого выход На дочь, и на отца, И на любовника-глупца, и кипит бешенством на всех, «на мучителей, толпу предателей, нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. И уезжает из Москвы искать «уголок оскорблённому чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор! сковских мужей!». Если бы у него явилась одна здоровая минута, если бы не жёг его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашёл бы ответа. звость речи, и под- эьей слух о его су- нитый сарказм, травда, - а какая- на пустую или, узиком из Бордо», ли бы заметил. За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики. шись в швейцар- Софьи с Молча- икаких прав. Он зачем прямо не го неправда, Нии делала, что в равнодушии, по углам ребя- алиным». От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног её, всё тою же бессознательною Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой её воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Ещё не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что «ночью всё узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!». А нет свидетелей, следовательно, всё шито да крыто, можно за- 4410 быть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба. Это смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намёка на идеи и убеждения, - путаница понятий, умственная и нравственная слепота - всё это не имеет в ней характера личных пороков, а является как общие черты её круга. В собственной, личной её физиономии прячется в тени что-то своё, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит воспитанию. напущенный ех, а ей бро- Но в Софье Павловне, спешим оговориться, т. е. в чувстве её к Молчалину, есть много искренности. <…> Софья удивляется хохоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова вольного! - и так вся ночь проходит!», «Враг дерзости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нём! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация - и куда далеко до безнравственности. Вглядываясь глубже в характер и обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не Бог, конечно) «свели её» с Молчалиным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на неё глаз, - возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нём вечного раба. Не вина, что из этого выходил будущий «муж-мальчик, муж-слуга - идеал московских мужей!». На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова. Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил её и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против неё нет того безучастного смеха, с каким он расстаётся с прочими лицами. Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достается свой "миллион терзаний" Чацкого роль - роль страдательная: она иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие -- и в этом их главное страдание, т. е. в безнадёжности успеха.<…