........ ........: Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе, <...> Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черёд. <...> Главная роль, конечно, роль Чацкого, без которого не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина правов. <...> Можно было бы подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умён, а все прочие около него не умны. Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умён. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце. и притом он безукоризненно честен. Словом, это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остёр!». Только лич ное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль. <...> Чацкий, как видно, <...> готовился серьёзно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», говорит о нём Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал... учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошёлся не трудно догадаться почему: Служить бы рад, прислуживаться тошно, намекает он сам. <...> Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздражённого какою-то ложью в её поступ ках, которую он и бьётся разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием кото рых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная лю бовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия. <...> Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет: ему и теперь досадно, что он вместо неё нашёл одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» - задаётся он вопросом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нём они даль не охладила, ни развлечение, ни перемена места, и мучается её холодностью. <...> Молчалия после сцены в сенях не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдёрнута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. <...> В этом, до сих пор согласном, хоре иные голоса, ещё смелые вчера, смолкнут или раздадутся другие и «за» и «против». Битва только разгорелась. <...> Нужен был только взрыв, бой, и он за вязался, упорный и горячий в один день в одном доме, но по- следствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашёл «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой заний», этот терновый венец Чацких увезя с собой «мильон тер терзаний от всего: от «ума», а ещё более от «оскорблённого чувства». <...> Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего об- личитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, жизнь свободную». <...> « Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в гото вой форме, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: про сит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопо- клонство и шутовство. Он требует «службы делу, а не лицам», не смешивает «веселья или дурачества с делом», как Молчалин, тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей, зловещих ста рух, вздорных стариков», отказываясь преклоняться перед их авто- ритетом дряхлости, чинолюбия и проч. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы «разливанья в пирах и мотовстве» нравственной слепоты и растления. явления умственной и Его идеал «свободной жизни» определён: это свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода «вперить в науки ум, алчущий познаний», или бес препятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и пре- красным», свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свобо де от несвободы. <...> Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей, Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и всегда жертва. Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бой кая комедия, открывается разом несколько новых перспектив мо сковской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и ме шается в толпу. Около него группируются и играют, каждый свою роль, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие. <...> Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже оков чательно расстроенный и по старой дружбе в толпе опять идёт к Софье, надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей своё душевное состояние: Миллион Терзаниума! говорит он. Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний, А пуще голове от всяких пустяков! Душа здесь у меня каким-то горем сжата! жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере. «Мильон терзаний» и «горе! вот что он пожал за всё, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстрели вается общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княж ны, графини пятятся прочь от него, обожжённые крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лука вит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим. Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его не томила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», и рас стройство обнаружилось в нём так заметно, что около него группируютсявсе гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей. Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как ран собирает все силы, делает вызов толпе виданосит удар всем, не хватило у него мощи против соединённого врага. почти в Он впадает в преувеличения, нетрезвость речи, д тверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его су масшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, - в который вставлена верная, определенная идея, правда, а какая то горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «незначащую встречу с французиком из Бордо», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил. <...> "Отделавшись от болтовни Репетилова свидание Софья швейцар Отделажидания кареты, он подглядел сила никаких Моли скую и разыграл роль Отелло, не имея некла никаких прав. Ок упрекает её, зачем она его надеждой зала о нем прямо сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово то неправда. На какой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушия, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам ребя чеством и даже намекнула, что «Бог её свёл с Молчалиным». А он потому только, что ...так страстно и так низко Был расточитель нежных слов, в ярости, за собственное своё бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою обман, казнит всех, а ей бро сает жестокое и несправедливое слово. С вами я горжусь моим разрывом, когда нечего было и разрывать! Наконец, просто доходит до брани, изливая желчь: На дочь, и на отца, И о глупом любовнике, и кипит бешенством на всех, «на мучителей, толпу предателей, не складных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д И уезжает из Москвы искать «уголок оскорблённому чувству», про износя всему беспощадный суд и приговор!Если бы у него явилась одна здоровая минута, если бы не жёг его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: взачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашёл бы ответа. За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, как луч света не лой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики. От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног её, всё тою же бессознательною Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой её воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Ещё не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Мол- чалина, она прежде всего радуется, что «ночью всё узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!». А нет свидетелей, следовательно, всё шито да крыто, можно за быть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба. <...> Это смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутстви ем всякого намёка на идеи и убеждения, путаница понятий, ум- ственная и нравственная слепота всё это не имеет в ней харак тера личных пороков, а является как общие черты её круга. В собственной, личной её физиономии прячется в тени что-то своё, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит вос питанию. <...> Но в Софье Павловне, спешим оговориться, т. е. в чувстве её к Молчалину, есть много искренности. <...> Софья удивляется хо хоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит вею ночь: «Ни слова вольного! и так вся ночь проходит!», «Враг дер- зости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нём! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация и куда далеко до безнравственности. <...> Вглядываясь глубже в характер и обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не Бог, конечно) «свели её с Молчали ным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому чело- веку, бедному, скромному, не смеющему поднять на неё глаз, воз- высить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным соз- данием, сделать его счастье и иметь в нём вечного раба. Не вина, что из этого выходил будущий «муж-мальчик, муж-слуга идеал московских мужой!». На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова. Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил её и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против неё нет того безучастного смеха, с каким он расстаётся с прочими лицами. Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достаёт ся свой «мильон терзаний». Чацкого роль роль страдательная: она иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победи тельная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а по- жинают другие ности успеха. <...> и в этом их главное страдание, т. е. в безнадёжности успеха. сжатый конспект текста