И. А. Гончаров. Мильон терзаний (Критический этюд) В сокращении Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литерату- ре. <...> Она, как столетний старик, около которого…

И. А. Гончаров. Мильон терзаний (Критический этюд) В сокращении Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литерату- ре. <...> Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в го- лову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черёд. <...> Главная роль, конечно, роль Чацкого, без которого не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов. <...> Можно было бы подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умён, а все прочие около него не умны. Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положитель- но умён. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом, это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остёр!». Только лич- ное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль. <...> Чацкий, как видно, <...> готовился серьёзно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», говорит о нём Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал... учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошёлся не трудно догадаться почему: Служить бы рад, прислуживаться тошно, намекает он сам. <...> Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздражённого какою-то ложью в её поступ- ках, которую он и бьётся разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием кото- рых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная лю- бовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия. <... Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет: ему и теперь досадно, что он вместо не нашёл одного Фамусова. «Как здесь бы ей не юношескую развлечение, быть?» задаётся он вопросом, припоминая прежнюю свою любовь, которую в нём «ни даль не охладила, ни ни перемена мест», и мучается её холодностью. <...> Молчалин после сцены в сенях не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдёрнута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. <...> В этом, до сих пор согласном, хоре иные голоса, ещё смелые вчера, смолкнут или раздадутся другие и «за» и «против». Битва вчера разгорелась. <...> Нужен был только взрыв, бой, и он за- вязался, упорный и горячий в один день в одном доме, но по- следствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашёл «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой увезя с собой «мильон тер- заний», этот терновый венец Чацких - терзаний от всего: от - «ума», а ещё более от «оскорблённого чувства». <...> Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего об- личитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, «жизнь свободную». <...> Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в гото- вой форме, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: про- сит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопо- клонство и шутовство. Он требует «службы делу, а не лицам», не смешивает «веселья или дурачества с делом», как Молчалин, тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей, зловещих ста- ричевадных стариков», отказываясь преклоняться перед их авто ритетом дряхлости, чинолюбия и проч. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы «разливанья в пирах и мотовстве» нравственной слепоты и растления. явления умственной и Его идеал «свободной жизни» определён: это том свободенных цепей рабства, которыми окованово, а по том свобода - «вперить в науки ум, алчущий познаний», или бес- свобода от всех красным, но предаваться искусства ущий или красным ест свобода «служить или не служить жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигате лем, и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свобо де - от несвободы. <...> Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою оче- редь смертельный удар качеством силы свежей. Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и всегда жертва. Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бой- кая комедия, открывается разом несколько новых перспектив мо- сковской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и ме- шается в толпу. Около него группируются и играют, каждый свою роль, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успев- ших в нескольких словах разыграться в законченное действие. <...> Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окон- чательно расстроенный и по старой дружбе в толпе опять идёт к Софье, надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей своё душевное состояние: Мильон терзаний! Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний, А пуще голове от всяких пустяков! Душа здесь у меня каким-то горем сжата! говорит он. жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере. «Мильон терзаний» и «горе»! вот что он пожал за всё, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстрели- вается общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княж ны, графини пятятся прочь от него, обожжённые крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лука- вит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшир Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его ис- томила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», рас стройство обнаружилось в нём так заметно, что около него группи руются все гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей. Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе - и наносит удар всем, него мощи против соединённого врага. не хватило у Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и под- тверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его су- а какая- масшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, в который вставлена верная, определённая идея, правда, то горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «незначащую встречу с французиком из Бордо», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил. <...> Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцар- скую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молча- линым и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает её, зачем она его «надеждой завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово то неправда. Ни- какой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам ребя- чеством и даже намекнула, что «Бог её свёл с Молчалиным». А он потому только, что ...так страстно и так низко Был расточитель нежных слов, в ярости, за собственное своё бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою обман, казнит всех, а ей бро- С вами я горжусь моим разрывом, сает жестокое и когда нечего было и разрывать! Наконец, просто доходит до брани, несправедливое слово. изливая желчь: На И дочь, и на отца, на любовника-глупца, и кипит бешенством на всех, «на Иудных И мучителей, толпу предателей, не- умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. уезжает из Москвы искать «уголок оскорблённому чувству», про- износя всему беспощадный суд и приговор! Если бы терзаннилась одна здоровая минута, если бы не жёг его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сд «зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашёл бы ответа. За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, каи для Фамусова лой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики. От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног её, всё тою же бессознательною Софьей Павловною, с тою же ложью, в какой её воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Ещё не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Мол- чалина, она прежде всего радуется, что «ночью всё узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!». А нет свидетелей, следовательно, всё шито да крыто, можно за- быть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба. <...> Это смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутстви- ем всякого намёка на идеи и убеждения, путаница понятий, ум- ственная и нравственная слепота — всё это не имеет в ней харак- тера личных пороков, а является как общие черты её круга. В собственной, личной её физиономии прячется в тени что-то своё, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит вос- питанию. <...> Но в Софье Павловне, спешим оговориться, т. е. в чувстве её к Молчалину, есть много искренности. <...> Софья удивляется хо- хоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова вольного! — и так вся ночь проходит!», «Враг дер- зости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нём! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация — и куда далеко до безнравственности. <...> Вглядываясь глубже в характер и обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не Бог, конечно) «свели её» с Молчали- ным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому веку, бедному, скромному, не смеющему поднять на неё глаз, воз- высить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным соз из этого выходил будущий «муж-мальчик, муж-слуга данием, сделать его счастье и иметь в нём вечного раба. Не вина, что идеал мо- сковских мужей!». На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова. Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил её и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против неё нет того безучастного смеха, с каким он расстаётся с прочими лицами. Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достаёт- ся свой «мильон терзаний». Чацкого роль роль страдательная: она иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победи- тельная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а по- жинают другие и в этом их главное страдание, т. е. в безнадёж- ности успеха. <...> составить краткий конспект