Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе. ‹...› Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит,…

Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе. ‹...› Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед. <...> Главная родь, конечно, — родь Чацкого, без которого не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нра-вов. ‹...> Можно было бы подумать, что Грибоедов, из отече-ской любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него не умны. Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно чес-тен. Словом, — это человек не только умный, но и раз-витой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весед, и остер!». Только дич-ное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его иград страдательную роль. <...› Чацкий, как видно, ‹...> готовился серьезно к дея-тельности. «Он славно пишет, переводит», говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал... учился, читад, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся - не трудно догадаться почему: Служить бы рад, прислуживаться тошно,- намекает он сам. <...> Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, NOBOOM к раздраже- ниям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедо-вым роль, родь гораздо большего, высшего значения, не- XCAH неудачная любовь, словом, родь, для которой и родилась вся комедия. <...> Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет: ему и теперь досадно, что он вместо нее нашед одного Фаму-сова. «Как здесь бы ей не быть?" — задается он вопро-сом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нем "ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», — и мучается ее холодностью. Молчалин после сцены в сенях не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдернута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. Го-ричи, Загорецкий, княжны - все попали под град его выстрелов, и ЭТИ выстрелы не останутся бесследны. В этом, до сих пор согласном, хоре иные голоса, еще смелые вчера, смолкнут или раздадутся другие и «за» и «против». Битва только разгорелась. <...> Нужен был ТОЛЬКО взрыв, бой, и он завязался, упорный и горячий - в один день в одном доме, но последствия ero, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и Рос-сии. Чацкий породил раскол, и если обманулся в личных целях, не нашед «предести встреч, живого уча-стия», то брызнул сам на заглохшую почву живой во- ДОЙ увезя с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких — терзаний от всего: от «ума», а еще бо-дее от «оскорбленного чувства». <.> Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего обличитель джи и всего, что отжило, что за-глушает новую жизнь, «жизнь свободную». ‹...› Он очень положителен в своих требованиях и заявля-ет их в готовой форме, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцедело, что, по законам разума и спра-ведливости, как по естественным законам в природе фи-зической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует «службы деду, а не лицам», не смешивает «ве-селья или дурачества с дедом», как Молчалин, - он тя-готится среди пустой, праздной толпы «мучителей, зло-вещих старух, вздорных стариков», отказываясь преклоНЯТЬСЯ перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и проч. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы "разливанья в пирах и мотовстве" — явления умственной и нравственной слепоты и растления. Его идеал «свободной жизни» определен: это — свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода - «вперить в науки ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрас-ным», — свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойни-ком, ни зажигателем, — и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе — от несвободы. <...> Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся очередь смертельный удар качеством СИЛЫ свежей. Он вечный обличитель джи, запрятавшейся в посло-вицу: «Один в поде не воин». Нет, воин, если он Чац-кий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и — всегда жертва. Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается дру-гая, живая, бойкая комедия, открывается разом не- сколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацко-го, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и меша-ется в толпу. Около него группируются и играют, каждый свою родь, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие. ‹...› Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и по старой дружбе в толпе опять идет к Софье, надеясь хоть на простое со-чувствие. Он поверяет ей свое душевное состояние: Мильон терзаний! — говорит он. Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний, А пуще голове от всяких пустяков! Душа здесь у меня каким-то горем сжата! - жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере. «Мильон терзаний» и «горе»! - вот что он пожад за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстреливается общими местами старой мора-ли. Молчалин смолкает, княжны, графини — пятятся прочь от него, обожженные крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим. Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. Он очевидно ослабел от этого «миль-она терзаний», и расстройство обнаружилось в нем так заметно, что окодо него группируются все гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей. Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе — и наносит удар всем, — но не хватило у него мощи против соединенного врага. Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость ре-чи, и подтверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его сумасшествии. Слышится уже не ос-трый, ядовитый сарказм, - в который вставлена верная, определенная идея, правда, — а какая-то горькая жадо-ба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «незначащую встречу с французиком из Бор-до», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ди бы заметил. <...» Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает ее, зачем она его "надеждой завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово — то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, чТО уходила от него, едва говорила с ним, призналась в рав-нодушии, назвала какой-то старый детский роман и пря-танье по углам ребячеством и даже намекнула, что «Бог ее свед с Молчалиным». А он потому только, что ...так страстно и так низко Был расточитель нежных слов, в ярости, за собственное свое бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою обман, - казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое СлОВо: С вами я горжусь моим разрывом,— когда нечего было и разрывать! Наконец, просто доходит до брани, изливая желчь: На дочь, и на отца, И любовника-глупца, и кипит бешенством на всех, "на мучителей, тодпу пре- дателей, нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. И уезжает из Москвы искать «уго-лок оскорбленному чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор! Если бы у него явилась одна здоровая минута, если бы не жег его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашел бы ответа. За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чац-кого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разра-зился в конце в тот гром, при котором крестятся, по по-словице, мужики. От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже подзад у ног ее, все тою же бессознательною Софьей Павловною, с тою же дожью, в какой ее воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Еще не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что «ночью все узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!». А нет свидетелей, следовательно, все шито да крыто, можно забыть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба. <...> Это смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намека на идеи и убеждения, — путаница понятий, умственная и нравственная сдепота все это не имеет в ней характера личных пороков, а яв-ляется как общие черты ее круга. В собственной, лич- ной ее физиономии прячется в тени что-то свое, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит вос-питанию. ‹...> Но в Софье Павловне, спешим оговориться, т. е. в чувстве ее к Молчалину, есть много искренности. <.> Софья удивляется хохоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова воль-ного! — и так вся ночь проходит!», «Враг дерзости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нем! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация - и куда далеко до безнравственности. <...> Вглядываясь глубже в характер и обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не Бог, конеч-но) «свели ее» с Молчалиным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на нее глаз, — возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные пра-ва. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нем вечного раба. Не вина, что из этого выходил будущий «муж-мальчик, муж-слуга — идеал московских му-жей!». На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова. Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не сим-патично: в ней есть сильные задатки недюжинной нату-ры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один дуч све-та, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил ее и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напра шивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против нее нет того безучастного смеха, с каким он расстается с прочими лицами. Ей, конечно, тяжедее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достается свой «мильон терзаний». Чацкого роль - роль страдательная: она иначе и быть не может. Такова родь всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие — и в этом их главное страдание, т. е. в безнадежности успеха. ‹...› ТЕЗИСЫ ЭТОЦЙСТАТЬИ