сделай конспект текста: Творчество поэтов пушкинской поры Рядом с Пушкиным жили и творили многие талантливые и самобытные поэты, которых обычно называют поэтами пушкинской поры.…

Сделай конспект текста: Творчество поэтов пушкинской поры Рядом с Пушкиным жили и творили многие талантливые и самобытные поэты, которых обычно называют поэтами пушкинской поры. Среди них был проницательный и иронически-язвительный П.А. Вяземский, писавший сатирические стихи, эпиграммы и стихотворные фельетоны; близкий друг и соратник Пушкина А.А. Дельвиг, автор оригинальных идиллий на античные темы и песен, написанных в народном духе; поэт-мыслитель Е.А. Баратынский, создатель поразительных по психологической глубине элегий; преждевременно ушедший из жизни гениальный юноша Д.В. Веневитинов, душа кружка московских «любомудров»; певец вольности и дружбы, виртуозно владевший стихом Н.М. Языков; предельно искренний И.И. Козлов и др. Вместе с Пушкиным они принимали живейшее участие в создании русского литературного языка, обогащали поэзию новыми художественными средствами, разрабатывали и утверждали новые темы литературы, совершенствовали русское стихосложение. Каждый создавал своего лирического героя, отражавшего его взгляды на мир, раздумья о жизни, мысли и переживания. У Жуковского — это мечтательно-печальный созерцатель, у молодого Батюшкова — жизнерадостно настроенный эпикуреец, у Давыдова — лихой, бесхитростный воин, у Глинки — пророк, обличающий пороки, у Рылеева — поэт-гражданин, у Языкова — «мыслящий» студент, превыше всего ценящий свободу чувств. Поэты пушкинского времени чутко откликались на насущные нужды народа и его жизненные интересы и в своих произведениях стремились передать дух и обаяние народной поэзии, способствуя тем самым развитию национального самосознания. Значительное место в их творческом наследии занимают песни, а такие из них, как «Смерть Ермака» Рылеева, «Голова ль, моя головушка...», «Пела. Пела пташечка...», «Русская песня» («Соловей мой, соловей...») Дельвига, «Еще тройка» Вяземского, «Песнь узника» Глинки, «Вечерний звон» Козлова долгие годы воспринимались как народные песни. В творчестве поэтов пушкинской поры отчетливо прослеживаются разные стилевые направления: субъективно-эмоциональное, психологическое, представленное Жуковским и Козловым и завершившееся философской лирикой Веневитинова; неоклассицистическое, связанное с обращением к Античности (Н. Гнедич, А. Дельвиг, П. Катенин); гражданское, ориентировавшееся на просветительские идеи XVIII века (В. Раевский, К. Рылеев, А. Одоевский и др.). В подавляющем большинстве современники Пушкина были романтиками, но некоторые из них (Давыдов, Вяземский, Баратынский) уже обращались к реалистическому отражению действительности. По-разному складывались их отношения с Пушкиным. Одни стремились сохранить верность своим ранее сложившимся эстетическим принципам (Жуковский, Батюшков, Давыдов, Катенин). Другие вместе с Пушкиным приняли самое деятельное участие в создании новой поэтической культуры (Дельвиг, Вяземский, поэты-декабристы). Третьи, испытав благотворное влияние пушкинского гения, стремились найти свой собственный путь в поэзии (Баратынский). При этом нельзя не заметить, что многие поэты даже из ближайшего окружения Пушкина не смогли понять и оценить новые реалистические тенденции его творчества. Одним из старших современников Пушкина был Денис Васильевич Давыдов (1784—1839), который прославился не только как поэт, но и как выдающийся военачальник, зачинатель партизанского движения в период Отечественной войны 1812 года, а также как военный историк и автор «Военных записок партизана Дениса Давыдова». Славу и заслуженное признание Давыдову принесли его знаменитые гусарские стихи и песни. Лирический герой его произведений — это удалой гусар, честный и прямодушный, превыше всего ценящий дружбу, скрепленную в боях, презирающий ложь, угодничество и фальшь. И вне всякого сомнения, в характере лирического героя поэзии Давыдова отчетливо проступают черты самого автора. Личностное начало его стихов позволяет рассматривать их как особого рода интимный дневник поэта и воина. Давыдов был первым поэтом в России, который писал не о самой войне, а о военном быте, о поведении и духовном мире военного человека (прежде всего офицера), который в Отечественной войне проявил свою стойкость, мужество и патриотизм. Давыдов отказался от поэтической изысканности, широко использовал грубоватый гусарский жаргон, живую и непосредственную речь с ее разговорными интонациями, смело прибегал к неожиданным поворотам в ритме стиха и необычным рифмам. Этой поэтической смелости учились у Давыдова многие русские поэты, в том числе и Пушкин, который говорил о нем: «Он дал мне почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным». Пушкин признавался, что в молодости «старался подражать Давыдову в кручении стиха» и «усвоил его манеру навсегда». Кроме гусарских стихов, Давыдов писал любовные элегии, пронизанные сильным личностным началом. В них, как и в гусарских песнях, поэт часто использовал нарочито резкие армейские выражения, снимавшие с любовных элегий романтический налет. К концу жизни Давыдова из его поэзии постепенно стали исчезать «резкие черты неподражаемого слова», столь ярко проявлявшиеся в его стихах. Одновременно во многих произведениях поэта вместо легкой «гусарской» интонации стала проступать сатирическая тональность. Близким другом и единомышленником Пушкина был Петр Андреевич Вяземский (1792—1878), о котором Пушкин писал: Судьба свои дары явить желала в нем, В счастливом баловне соединив ошибкой Богатство, знатный род с возвышенным умом И простодушие с язвительной улыбкой. Важнейшее качество Вяземского-поэта — острое и точное чувство времени. Он чутко улавливал те жанровые, стилистические, содержательные изменения, которые намечались или уже происходили в литературе. Другое его свойство — энциклопедизм. Вяземский был необычайно образованным человеком. Третья особенность — рассудочность, склонность к теоретизированию. Он был крупным теоретиком русского романтизма. Но рассудительность в поэзии придавала сочинениям Вяземского некоторую сухость и приглушала эмоциональные романтические порывы. Вяземский ощущал себя наследником XVIII века, поклонником Вольтера и других французских философов. Он впитал с детства любовь к просвещению, к разуму, либеральные взгляды, тяготение к полезной государственной и гражданской деятельности, к традиционным поэтическим формам — свободолюбивой оде, меланхолической элегии, дружескому посланию, притче, басне, эпиграмме, сатире и дидактике. Как и другие молодые поэты, Вяземский быстро усвоил поэтические открытия Жуковского и Батюшкова и проникся «идеей» домашнего счастья. Во множестве стихотворений он развивал мысль о естественном равенстве, о превосходстве духовной близости над чопорной родовитостью, утверждал идеал независимости, союз ума и веселья. Предпочтение личных чувств официальным стало темой многих его стихотворений. В отличие от Батюшкова Вяземский понимает, что уединение — вынужденная, но отнюдь не самая удобная и достойная вольнолюбивого поэта позиция. По натуре он — боец, но обществу чуждо его свободолюбие. Будучи сторонником карамзинской реформы русского литературного языка, Вяземский выступил поэтом-романтиком. Он понял романтизм как идею освобождения личности от «цепей», как низложение «правил» в искусстве. Проникнутый этими настроениями, он пишет гражданское стихотворение «Негодование», в котором обличает условия, отторгнувшие поэта от общественной деятельности, элегию «Уныние», в которой славит это чувство, потому что оно врачует его душу, дает насладиться плодами поэзии. Вяземский понял романтизм как искусство, дающее возможность выразить дух народа и его национальное своеобразие. Знаменитой стала его элегия «Первый снег», строку из которой — «И жить торопится, и чувствовать спешит» — Пушкин взял эпиграфом к первой главе «Евгения Онегина». В пятой при описании снега он опять вспомнил Вяземского: «Другой поэт роскошным слогом / Живописал нам первый снег...» Отголоски «Первого снега» слышны и в пушкинских «зимних» стихотворениях («Зима. Что делать нам в деревне? Я скучаю...», «Зимнее утро»). Вяземский значительно проще Жуковского и Батюшкова в стилевом отношении. У него нет ни отвлеченности батюшковских пейзажей, ни утонченной образности описаний природы у Жуковского. У Вяземского лирическое чувство сливается с конкретными деталями русского быта и пейзажа. В элегии возникают контрастные образы «нежного баловня полуденной природы» и «сына пасмурных небес полуночной страны». Первый снег становится символом души северянина. С ним связаны радостные впечатления, труд, быт, волнения сердца, чистота помыслов и стремлений. Пушкин назвал слог Вяземского в этом стихотворении «роскошным». И это была не только похвала. Вяземский — тут его бесспорная заслуга — рисовал реальный, а не идеальный пейзаж, создавал реальную русскую зиму, а не отвлеченную или воображаемую. И все-таки он не мог обойтись без привычных для романтиков метафор. Например, «древний дуб» он называет «Дриалище дриад, приют крикливых вранов», вместо слова «конь» употребляет выражение «Красивый выходец кипящих табунов». В отличие от Вяземского лицейский товарищ Пушкина поэт Антон Антонович Дельвиг (1798—1831) облек свой романтизм в классицистические формы. Он использовал античные, древнегреческие и древнеримские стихотворные размеры и воссоздавал в своей лирике условный мир древности, где царствуют гармония и красота. Для своих античных зарисовок Дельвиг избрал жанр идиллий. Действие идиллий Дельвига развертывается обычно под сенью деревьев, в прохладной тишине, у сверкающего источника. Поэт придает картинам природы пластичность и живописность форм, природа всегда у него дает умиротворение и покой душе человека. Герои идиллий Дельвига никогда не изменяют своим чувствам. В одном из лучших стихотворений поэта «Некогда Титир и Зоя под тенью двух юных платанов...» восхищенно рассказывается о прекрасной любви юноши и девушки, сохраненной ими навеки. В наивной и чистой пластической зарисовке поэт сумел передать благородство и возвышенность нежного и глубокого чувства. И природа, и боги сочувствуют влюбленным, оберегая и после их смерти неугасимое пламя любви. Герои Дельвига не рассуждают о своем чувстве — они отдаются его власти, и это приносит им радость. Отношения любви и дружбы выступают в поэзии Дельвига мерилом ценности человека и всего общества. Не богатство, не знатность, не связи определяют достоинство человека, а простые личные чувства, их цельность и чистота. Читая идиллии Дельвига, можно подумать, что он явился запоздалым классицистом в романтическое время. Самые темы, стиль, жанры, размеры — все это взято у классицистов. И все-таки ошибочно причислять к ним Дельвига. Поэт, прошедший школу Батюшкова, был также романтиком, который тосковал по утраченной античности, по условному миру классической стройности и гармонии. Он был разочарован в современном ему обществе, где нет ни настоящей дружбы, ни подлинной любви, где человек чувствует разлад и с людьми, и с самим собой. За гармоничным, прекрасным и цельным миром античности, о которой сожалеет Дельвиг, стоит лишенный цельности человек. Он озабочен разобщенностью, разорванностью, разрозненностью людей и страшится будущего. Дельвиг внес в антологический жанр идиллии несвойственное ему содержание — скорбь о конце золотого века. Подтекст его восхитительных идиллий, наивных и трогательных своей жизнерадостностью, коренился в чувстве тоски по утраченной гармонии между людьми, между человеком и природой. В нынешнем мире под покровом благообразия таится хаос, и потому прекрасное хрупко и ненадежно. Но потому же и особенно дорого. Так в идиллию проникают элегические мотивы и настроения. Ее содержание становится драматичным и печальным. В идиллии «Конец золотого века» городской юноша Мелетий полюбил прекрасную пастушку Амариллу, но не сдержал клятв верности. И тогда всю страну постигло несчастье. И виноват в этом человек, в сознание которого вошли корысть и эгоизм. Вторжение в идиллию романтического сознания и углубление его означало ее гибель как жанра, поскольку утрачено содержательное ядро — гармонические отношения людей между собой и с внешним миром. В такой же степени, как и в идиллиях, Дельвиг явился романтиком и в своих народных песнях. В духе романтизма он не раз обращался к народным истокам и проявлял интерес к древней национальной культуре. Песни Дельвига наполнены тихими жалобами на жизнь, которая делает человека одиноким и отнимает у него законное право на счастье. Песни запечатлели мир простых русских людей в печальных и заунывных мелодиях («Ах ты, ночь ли, ноченька...», «Голова ль моя, головушка...», «Соловей мой, соловей...», «Я вечор в саду, младешенька, гуляла...», «Не осенний частый дождичек...» и др.). Содержание лирических песен Дельвига всегда грустно, любовь никогда не приводит к счастью. Русский человек в них жалуется на судьбу даже в том случае, когда нет конкретной причины. Грусть и печаль как бы разлиты в воздухе, и потому их вдыхаешь и никогда не избежишь, как никогда не избавишься от одиночества. Помимо идиллии и песен Дельвиг обращался и к другим жанрам. Его перу принадлежат элегии, поэмы, эпитафии и эпиграммы. Одним из первых русских поэтов Дельвиг обратился к разработке жанра сонета, в котором нашли свое отражение темы любви и назначения поэта («Златых кудрей приятная небрежность...», «Вдохновение» и др.). Совсем иной по содержанию и по тону была поэзия Николай Михайлович Языкова (1803—1846). Пафос лирики поэта, ее эмоционально-смысловое наполнение — романтическая свобода личности, которая верит в достижение свободы, а потому радостно и даже порой бездумно всем существом своим принимает жизнь. Языков радовался жизни, ее кипению, ее безграничным и многообразным проявлениям. Поэт не анализировал, не пытался понять и выразить в стихах причины своего жизнелюбивого миросозерцания. В его лирике непосредственно заговорила природа человека как свободного и суверенного существа. И это чувство свободы касалось в первую очередь его, Языкова, личности и ближайшего к нему окружения — родных, друзей, женщин. И хотя в его стихотворениях нет-нет да и появятся нотки печали и сомнений, но они мимолетны. Они огорчают, но не пугают, не обессиливают и легко преодолеваются. Приподнятое настроение, жизнелюбие, восторженное состояние души выразилось в поэтической речи Языкова торжественно и вместе с тем естественно. Это происходит потому, что восторг вызывают у поэта любые предметы — «высокие» и «низкие» с точки зрения классицизма. Поэтический восторг Языкова «заземлен», лишен величавости, одического «парения» и выступает естественным чувством свободной личности. При этом любой жанр — песня и элегия, романс и послание — могут стать гимном и дифирамбом, потому что в них преобладает состояние восторга. Таким путем Языков достигает независимости от «правил» классицизма. Всем этим поэт обязан эпохе романтизма. Но для того чтобы выразить романтическую свободу как восторг души, необходимо было виртуозно овладеть стихом и стилем. И тут учителем Языкова был Пушкин. Языков довел поэтическую стилистику, выработанную Пушкиным, и ямбический размер до совершенства. Стихи Языкова льются безостановочно, им нет преград, стих полностью подвластен поэту. Для создания бьющей через край эмоциональной картины в послании «Д.В. Давыдову» поэт строит строфу из вопросительных и восклицательных предложений: Пламень в небо упирая, Лют пожар Москвы ревет; Златоглавая, святая, Ты ли гибнешь? Русь, вперед! Громче буря истребленья, Крепче смелый ей отпор! Это жертвенник спасенья, Это пламень очищенья, Это Фениксов костер! Главные достижения Языкова связаны с жанрами элегии и послания. В них возникает образ мыслящего студента, который предпочитает свободу чувств и вольное поведение принятым в казенном обществе нормам, религиозным запретам и официальной морали. Разгульное молодечество, кипение юных сил, «студентский» задор, смелая шутка, избыток и буйство чувств — все это было, конечно, открытым вызовом обществу. Языкову было душно в атмосфере российской действительности, и этот естественный протест молодого поэта вылился в независимость мыслей и чувств, в ликующий гимн свободной жизни, в прославление ее чувственных радостей, живое и непосредственное приятие бытия. В этом «студентском» упоении жизнью, в громкой похвальбе, в богатырском размахе чувств слышалось не бездумное веселье, а искреннее наслаждение молодостью, здоровьем, свободой. Вера в свободу у Языкова никогда не исчезнет. Силе стихии, роковой, изменчивой, коварной, превратной, поэт противопоставляет силу души, твердость духа, личную волю. В знаменитом стихотворении «Пловец» («Нелюдимо наше море...») слышится уверенность, бодрость и крепость: Смело, братья! Ветром полный Парус мой направил я: Полетит на скользки волны Быстрокрылая ладья! Так жанр элегии у Языкова неизмеримо расширяется и включает разнообразные мотивы — гражданские, элегические; разнообразные интонации — грустные, иронические, торжественные; разнообразные стилевые пласты — от высоких слов до разговорных и просторечных. Эта свобода поэтической речи передает ощущение широты, размаха, удали, которая восторженно прославляется. Доказательством всему этому служат смелость и неистощимость Языкова в оживлении поэтического словаря. В стихотворении «К халату» луна для него «ночного неба президент». Он может сказать: «очам возмутительным», «с природою пылкою», «с дешевой красой», «откровенное вино». Для усиления чувств, для передачи избытка волнующих его переживаний он нагнетает сравнения, используя анафорические обороты: Как эта ночь, стыдлив и томен Очаровательный твой взор; Как эта ночь, прелестно темен С тобою нежный разговор. Однако легкость поэтического выражения у Языкова нередко приобретала вид легковесности. С течением времени поэт, достигнув формального совершенства в стихе и поэтической речи, остановился, перестал развивать свой талант. К тому же легкий, подвижный, быстрый стих освоили и другие поэты, он стал привычным, примелькался. А смелое словоупотребление уже воспринималось как норма. Время обгоняло Языкова. Если современники все больше упрекали Языкова в недостатке мыслей, то в поэзии другого поэта пушкинского круга, Евгения Абрамовича Баратынского (1800—1842), их не удовлетворял, скорее, их избыток. Баратынский, бесспорно, самый крупный и самый глубокий после Пушкина поэт поколения, пришедшего в литературу вслед за Жуковским и Батюшковым. В его поэтическом наследии преобладают элегии и поэмы. Хотя и в поэмах Баратынский сказал новое слово, уклонившись от дороги, намеченной Пушкиным в «Кавказском пленнике», все же его лирика заметно превосходила по своему совершенству и глубине лироэпические произведения (поэмы «Эда», «Бал», «Цыганка» и др.). Жуковский и Батюшков жили надеждой. Первый верил, что вечное счастье ожидает людей за пределами земного бытия, что «там» он найдет и любовь, и красоту, и гармонию. Второй, когда его «маленькая философия» потерпела крах, пытался найти спасение в религии. Баратынский — поэт нового, следующего за ними поколения — разочарован во всем: в устройстве мира, в месте, отведенном в нем человеку, в любви, в дружбе. Он не верит ни в гармонию на земле, ни в гармонию на небе, он сомневается в возможности счастья «здесь» и в достижении счастья «там». Человек, по мысли Баратынского, изначально раздвоен, разорван. В самом деле, размышляет Баратынский, у человека есть тело и душа; тело привязано к земле, оно тленно, а душа рвется к небу, она бессмертна. Но часто душа умирает как бы раньше тела, и человек лишается разума и чувств. Отсюда господствующее в стихах Баратынского разочарование. Маска Баратынского-поэта — застывшая ироническая насмешка скептика. Разочарование он не столько переживает, сколько размышляет о нем. И вот это размышление, мучительное и холодное, не допускающее громких возгласов и разгула чувств, таит в себе трагическую внутреннюю мощь, жизнь для поэта — неизбежное страдание, выпавшее на долю человека и сопровождающее его от рождения до смерти. В одной из лучших элегий «Признание» герой размышляет не только об утраченной любви, но о самой невозможности достижения счастья. Он не может поверить в иллюзию («Не буду я дышать любви дыханьем!»), ибо высокие чувства всегда оборачиваются «обманом», «сновиденьем». В элегии «Разуверение» герой Баратынского не верит в любовь вообще: «Уж я не верю увереньям, / Уж я не верую в любовь...» Понятно, что в обоих элегиях речь идет не только о любви, а о судьбе личности, чувства которой гибнут независимо от ее воли. Никто не виноват — ни герой, ни его подруга — в том, что чувства остыли и что в браке с другой женщиной соединятся «не сердца», а «жребии». Над людьми стоит убивающий их чувства и порывы «закон», и они подвластны ему, а не самим себе: Не властны мы в самих себе И, в молодые наши леты, Даем поспешные обеты, Смешные, может быть, всевидящей судьбе. Мир, говорит Баратынский, лишен гармонии, он изначально трагичен. Но чтобы об этой дисгармонии поведать людям, ее нужно преобразить и превратить в гармонию. Это может сделать только поэт — сын гармонии. Открывая ее в стихе, он исцеляет свою душу и освобождает от скорбей, от страданий души других людей, неся им духовное здоровье. Таким образом, с точки зрения Баратынского, исцеляющей от страданий мощью наделены поэзия и избранники-поэты, которые причастны ее тайнам. Поэт становится целителем душ. Стихи-молитвы приближают его к Богу, поэзия становится «святой» и передается читателям, которые тоже «причащаются» гармонии. С течением времени любовная тема ушла из элегий Баратынского, и он все больше становился поэтом-философом, которого волнуют вопросы бытия: жизнь и смерть, история и вечность, расцвет поэзии и ее угасание. Баратынский с глубокой печалью размышляет о том, что поэзия уходит из мира, что поэтическое чувство исчезает под напором «расчета» и «корысти»: Век шествует путем своим железным; В сердцах корысть, и общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята, Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны, И не о ней хлопочут поколенья, Промышленным заботам преданы... Будущее рисуется мысленному взору Баратынского безотрадным: поэзия умирает, а «последний поэт» бросается в волны Эгейского моря, чтобы соединиться с родственной творчеству морской стихией. Стихотворения Баратынского в предельно заостренной форме запечатлели гибель благородных порывов человеческого сердца, увядание души, обреченной жить однообразными повторениями, и, как следствие, исчезновение искусства, несущего в мир разум, красоту и гармонию. Задумываясь о своей человеческой и поэтической судьбе, Баратынский часто оказывался скептиком и пессимистом, но есть у него стихотворение, в котором сквозит тайная надежда, теперь уже сбывшаяся: Мой дар убог, и голос мой не громок, Но я живу, и на земли мое Кому-нибудь любезно бытие: Его найдет далекий мой потомок В моих стихах; как знать душа моя Окажется с душой его в сношеньи, И как нашел я друга в поколеньи, Читателя найду в потомстве я. Среди поэтов пушкинского круга особое место занимал Иван Иванович Козлов (1779—1840). В молодости он и не помышлял о литературной деятельности. Но тяжелая болезнь (паралич ног, а затем и слепота) круто изменили его жизнь. «Несчастье сделало его поэтом, — писал Жуковский, — и годы страдания были самыми деятельными годами ума его». Наиболее характерной для поэзии Козлова была тема утраченного счастья, сочетавшаяся с мотивами сопротивления и борьбы. Важной проблемой его творчества становится несовпадение потенциальных и осуществленных возможностей личности. По мнению поэта, ее потенциал создают страсти и свобода, а реализация зависит от того, насколько человек сумеет противостоять судьбе. Именно об этом программное стихотворение Козлова «Байрон», в котором английский поэт-романтик представлен как личность, отвергнутая обществом и сумевшая обрести себя в служении «великому делу великой душой» — освобождению Греции. Лирические стихи Козлова отличаются предельной искренностью. Поэт стремится передать в них тончайшие переживания человека, его сомнения, тревоги, «скорбь души» и «тайны дум высоких», «сладкую тоску» и «светлые мечты». Самым молодым поэтом пушкинской плеяды был рано ушедший из жизни Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805—1827). Природа щедро одарила его многими талантами. Он был замечательным поэтом, скульптором и музыкантом, проницательным критиком и ко всему прочему обладал глубоким умом и тонким художественным вкусом. Поэзия Веневитинова во многом складывалась под влиянием Пушкина и творчества поэтов-декабристов. В его стихах отчетливо слышны гражданские мотивы. Вслед за декабристами он воспел вольность древнего Новгорода («Новгород»), откликался на события греческого восстания («Песнь грека»), прославлял Байрона как «пророка свободы» («Смерть Байрона»). Лирический герой многих стихотворений Веневитинова — это поэт, «сын богов», способный силой искусства постигнуть законы бытия, проникнуть в тайны природы и преобразовать жизнь. Власть поэта Веневитинов считал могучей и влияние на окружающих огромным. В обстановке реакции, наступившей в стране после поражения восстания декабристов, стихи Веневитинова приобретают новый оттенок. В его произведениях зазвучали мотивы трагического одиночества и отчужденности. Драматизм многих стихотворений поэта усугублялся еще и чувством безответной любви к княгине Зинаиде Волконской, блестящей женщине, хозяйке лучшего литературного салона Москвы. Своеобразием лирики Веневитинова было сочетание в ней возвышенных чувств и глубоких философских размышлений. Причем это проявлялось также и в произведениях других жанров: в прозе, поэмах, вольных переводах Гёте. На это обратил внимание в свое время еще И. Киреевский, который писал: «Кто вдумается с любовью в сочинения Веневитинова... тот узнает философа, проникнутого откровением своего века, узнает поэта глубокого, самобытного, которого каждое чувство освещено мыслью, каждая мысль согрета сердцем».