"К какому литературному направлению принято относить творчество А. И. Солженицына?Текст произведенияШухов молча смотрел в потолок. Уж сам он не знал, хотел он воли или нет.…

"К какому литературному направлению принято относить творчество А. И. Солженицына?Текст произведенияШухов молча смотрел в потолок. Уж сам он не знал, хотел он воли или нет. Поначалу-то очень хотел и каждый вечер считал, сколько дней от сроку прошло, сколько осталось. А потом надоело. А потом проясняться стало, что домой таких не пускают, гонят в ссылку. И где ему будет житуха лучше — тут ли, там — неведомо.Только б то и хотелось ему у Бога попросить, чтобы — домой.А домой не пустят…Не врет Алешка, и по его голосу и по глазам его видать, что радый он в тюрьме сидеть.— Вишь, Алешка, — Шухов ему разъяснил, — у тебя как-то ладно получается: Христос тебе сидеть велел, за Христа ты и сел. А я за что сел? За то, что в сорок первом к войне не приготовились, за это? А я при чем?— Что-то второй проверки нет… — Кильдигс со своей койки заворчал.— Да-а! — отозвался Шухов. — Это нужно в трубе угольком записать, что второй проверки нет. — И зевнул: — Спать, наверно.И тут же в утихающем усмиренном бараке услышали грохот болта на внешней двери. Вбежали из коридора двое, кто валенки относил, и кричат:— Вторая проверка!Тут и надзиратель им вслед:— Выходи на ту половину!А уж кто и спал! Заворчали, задвигались, в валенки ноги суют (в кальсонах редко кто, в брюках ватных так и спят — без них под одеяльцем не улежишь, скоченеешь).— Тьфу, проклятые! — выругался Шухов. Но не очень он сердился, потому что не заснул еще.Цезарь высунул руку наверх и положил ему два печенья, два кусочка сахару и один круглый ломтик колбасы.— Спасибо, Цезарь Маркович, — нагнулся Шухов вниз, в проход. — А ну-ка, мешочек ваш дайте мне наверх под голову для безопаски. (Сверху на ходу не стяпнешь так быстро, да и кто у Шухова искать станет?)Цезарь передал Шухову наверх свой белый завязанный мешок. Шухов подвалил его под матрас и еще ждал, пока выгонят больше, чтобы в коридоре на полу босиком меньше стоять.Но надзиратель оскалился:— А ну, там! в углу!И Шухов мягко спрыгнул босиком на пол (уж так хорошо его валенки с портянками на печке стояли — жалко было их снимать!). Сколько он тапочек перешил — все другим, себе не оставил. Да он привычен, дело недолгое.Тапочки тоже отбирают, у кого найдут днем.И какие бригады валенки сдали на сушку — тоже теперь хорошо, кто в тапочках, а то в портянках одних подвязанных или босиком.— Ну! ну! — рычал надзиратель.— Вам дрына, падлы? — старший барака тут же.Выперли всех в ту половину барака, последних — в коридор. Шухов тут и стал у стеночки, около парашной. Под ногами его пол был мокроват, и ледяно тянуло низом из сеней.Выгнали всех — и еще раз пошел надзиратель и старший барака смотреть — не спрятался ли кто, не приткнулся ли кто в затемке и спит. Потому что недосчитаешь — беда, и пересчитаешь — беда, опять перепроверка. Обошли, обошли, вернулись к дверям.— Первый, второй, третий, четвертый… — уж теперь быстро по одному запускают. Восемнадцатым и Шухов втиснулся. Да бегом к своей вагонке, да на подпорочку ногу закинул — шасть! — и уж наверху.Ладно. Ноги опять в рукав телогрейки, сверху одеяло, сверху бушлат, спим! Будут теперь всю ту вторую половину барака в нашу половину перепускать, да нам-то горюшка нет.Цезарь вернулся. Спустил ему Шухов мешок.Алешка вернулся. Неумелец он, всем угождает, а заработать не может.— На, Алешка! — и печенье одно ему отдал. Улыбится Алешка.— Спасибо! У вас у самих нет!— Е-ешь!У нас нет, так мы всегда заработаем.А сам колбасы кусочек — в рот! Зубами ее! Зубами! Дух мясной! И сок мясной, настоящий. Туда, в живот, пошел.И — нету колбасы.Остальное, рассудил Шухов, перед разводом.И укрылся с головой одеяльцем, тонким, немытеньким, уже не прислушиваясь, как меж вагонок набилось из той половины зэков: ждут, когда их половину проверят.Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый.Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три.Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось…А. И. Солженицын, "Один день Ивана Денисовича""