Переработайте текст в символический: В конце улицы Генего, если идти от набережной, находится пассаж Пон-Неф — своего рода узкий, темный проход между улицами Мазарини и Сенекой. Длина пассажа самое большее шагов тридцать, ширина — два шага(к чему эта символика?напиши это литературно в другом смысле) ; он вымощен желтоватыми, истертыми, разъехавшимися плитами, вечно покрытыми липкой сыростью; стеклянная его крыша, срезанная под прямым углом, совсем почернела от грязи. В погожие летние дни, когда неумолимое солнце накаливает улицы, сюда проникает через свод грязной стеклянной крыши какой-то белесый свет, скупо разливающийся по проходу. А в ненастные зимние дни, туманными утрами, с крыши спускается на скользкие плиты густой мрак, — мрак беспросветный и гнусный. На левой стороне пассажа ютятся сумрачные, низенькие, придавленные лавочки, из которых, как из погреба, несет сыростью. Здесь расположились букинисты, продавцы игрушек, картонажники; выставленные вещи, посеревшие от пыли, вяло дремлют в сумраке; витрины, составленные из мелких стеклышек, отбрасывают на товары расплывчатые зеленоватые отсветы; за витринами еле видны темные лавочки — какие-то мрачные каморки, в которых движутся причудливые тени. Справа по всей длине пассажа тянется стена, на которой лавочники пристроили узкие шкафчики: здесь на тонких полочках, выкрашенных в отвратительный коричневый цвет, лежат какие-то невообразимые товары, выставленные лет двадцать тому назад. В одном из шкафов разместила свой товар торговка фальшивыми драгоценностями; она продает колечки по пятнадцать су, которые заботливо разложила на голубом бархатном щитке в ларце из красного дерева. Над витринами высится стена — черная, кое-как оштукатуренная, словно покрытая проказой и вся исполосованная рубцами. Пассаж Пон-Неф не место для прогулок. Им пользуются, только чтобы сократить дорогу, чтобы выгадать несколько минут. Тут проходят люди занятые, которым важно поскорее добраться до места. Здесь видишь подмастерьев в рабочем фартуке, мастериц с их изделиями, мужчин и женщин со свертками под мышкой; здесь видишь стариков, которые бредут в унылом сумраке, льющемся со стеклянной крыши, и ватагу ребятишек, только что вырвавшихся из школы, — они пользуются случаем пошуметь и изо всех сил топают деревянными башмачками по каменным плитам. Весь день тут не умолкает дробное постукивание торопливых шагов, и эти звуки раздражают своей беспорядочностью; никто здесь не останавливается, никто не беседует; каждый бежит по своим делам, понурив голову, торопится и даже не бросит взгляда на лавочки. Торговцы с недоумением взирают на прохожего, который чудом задержится перед их витриной. По вечерам пассаж освещается тремя газовыми рожками, вставленными в массивные квадратные фонари. Фонари эти, подвешенные к стеклянной крыше, бросают на нее светлые рыжеватые блики и излучают круги бледного трепещущего света, готового вот-вот померкнуть. Тогда зловещий пассаж уж совсем кажется каким-то логовом; по каменным плитам стелются длинные тени, с улицы долетают порывы сырого ветра; здесь чувствуешь себя словно в узком подземелье. Торговцы вынуждены довольствоваться слабыми отблесками фонарей, падающими на их витрины; только в лавках хозяева зажигают лампы с абажурами — они ставят их на конторку, — и тогда прохожие могут различить, что делается в этих каморках, где и средь бела дня царит ночь (Эмиль Золя «Тереза Ракен»).
В конце улицы Генего, где набережная встречает стену тьмы, в тисках междуречья двух миров обитает пассаж Пон-Неф, подобный укрытию из старинного мифа. Его длина — тридцать шагов, короткое расстояние, но оно сжимает время, а его ширина — два шага, как символ ограниченности выбора. Плитка, вымощенная желтоватыми, истершимися фрагментами, словно запечатлевает следы ушедших дней, пронизана вечно липкой сыростью, сохраняя в себе осколки утрат и забвения. Стеклянная крыша, черная от пыли, подобна завесе, отпечатывающей буддистский урок о заблуждении.
В летние дни сюда проникает бледный свет — как неброский намек на надежду. Но зимними утрами мрак сгущается, отрезая от солнца как бы обрезанная судьба. На левой стороне — лавочки, подобные заброшенным гнёздам, где прячутся букинисты, торговцы куклами и звуки тянущегося времени. Здесь словно из-за занавеса гложет сырость, а витрины, выцветшие от времени, как серые воспоминания, не способны вернуть былое.
Справа стена, освещённая ужасом минувшего, где товар покоится, судя по всему, с давних лет, словно застывший в безвременье. В душных шкафчиках прячутся недосягаемые мечты о богатстве, умещающемся в бесполезных колечках на бархатном щитке. Омытая тенью, стена становится символом устройства, возможно, даже пустоты.
Пассаж не предназначен для прогулок; это сжатое пространство — пассаж времени и жизни. Проходят мимо, словно тени, занимающиеся каждый своим делом, с головами, склонёнными под тяжестью злоключений. Здесь царит вечный шум спешки: суета подмастерьев, поверхностные разговоры мастериц, предвкушение относительно заката стариков. Здесь, среди детского смеха и быстрого ритма шагов, не слышно слов, но лишь глухой удар времени о камни.
С наступлением вечера пассаж обретает новое дыхание: свет газовых рожков, подвешенных под стеклянной крышей, становится последним оплотом надежды, погружающим всё в угрюмую игру теней. Здесь, где ветер шепчет о зле, зловещая тишина envelops, и прохожие, словно заблудшие души, придают жизни новый смысл, оставаясь в плену таинственного обаяния пассажа.
