Выявить проблему текста в виде вопроса краткости понятно и выявить авторскую позицию в данном тексте в одном предложении: Среди ночи Гриша проснулся от крика: — Помогите, люди добрые! Спросонья, во тьме он ничего не понял, и страх обуял его. — Люди добрые! Карточки потеряла! Карточки в синем платочке завязаны! Может, кто поднял? Гриша уразумел, где он и что. Это кричала баба Дуня. Во тьме, в тишине так ясно слышалось тяжёлое бабушкино дыхание. Она словно продыхивалась, сил набиралась. И снова запричитала, пока не в голос: — Карточки… Где карточки… В синем платочке… Люди добрые. Ребятишки… Петяня, Шурик, Таечка… Домой приду, они исть попросят… Хлебец дай, мамушка. А мамушка ихняя… Баба Дуня запнулась, словно ошеломлённая, и закричала: — Люди добрые! Не дайте помереть! Петяня! Шура! Таечка! Имена детей она словно выпевала, тонко и болезненно. Гриша не выдержал, поднялся с постели, прошёл в бабушкину комнату. — Бабаня! — позвал он. — Проснись… Она проснулась, заворочалась: — Гриша, ты? Разбудила тебя. Прости, Христа ради. — Ты, бабаня, не на тот бок легла, на сердце. — На сердце, на сердце… — послушно согласилась баба Дуня. — Нельзя на сердце. Ты на правый ложись. — Лягу, лягу… Она чувствовала себя такой виноватой. Гриша вернулся к себе, лёг в постель. Баба Дуня ворочалась, вздыхала: не сразу отступало то, что пришло во сне. Внук тоже не спал, лежал, угреваясь. Про карточки он знал. Давно, в войну и после, на них давали хлеб. А Петяня, о котором горевала бабушка, — это отец. Следующей ночью Гриша не слыхал бабы Дуниных криков, хотя утром по лицу её понял, что она неспокойно спала. — Не будила тебя? Ну и слава Богу… Прошёл ещё день и ещё, а потом как-то к вечеру он ходил на почту, в город звонить. В разговоре мать спросила: — Спать тебе баба Дуня даёт? Она лишь начнёт с вечера говорить, а ты крикни: «Молчать!». Она перестаёт, мы пробовали. По пути домой стало думаться о бабушке. Сейчас, со стороны, она казалась такой слабой и одинокой, а тут ещё эти ночи в слезах, словно наказание. Про старые годы вспоминал отец, но для него они прошли. А для бабушки — нет. И с какой, верно, тягостью ждёт она ночи. Все люди прожили горькое и забыли, а у неё оно снова и снова. Но как помочь? Весь вечер за ужином, а потом за книгой, у телевизора Гриша нет-нет да и вспоминал о прошедшем. Вспоминал и глядел на бабушку, думал: «Лишь бы не заснуть». За ужином он пил крепкий чай, чтобы не сморило. Пришла ночь, потушили свет. Гриша не лёг, а сел в постели, дожидаясь своего часа, и, когда наконец из комнаты бабушки донеслось ещё невнятное бормотание, он поднялся и пошёл. Свет в кухне зажёг, встал возле кровати, чувствуя, как охватывает его невольная дрожь. — Потеряла… Нету карточек… —бормотала баба Дуня ещё негромко. — Карточки… Где… Гриша глубоко вздохнул, чтобы крикнуть громче, и даже ногу поднял — топнуть. Чтобы уж наверняка. — Хлебные… карточки… — в тяжкой муке, со слезами выговаривала баба Дуня. Сердце мальчика облилось жалостью и болью. Забыв обдуманное, он опустился на колени перед кроватью и стал убеждать, мягко, ласково: — Вот ваши карточки, бабаня… В синем платочке, да? Это ваши, вы обронили, а я поднял. Вот видите, возьмите, — настойчиво повторял он. Баба Дуня смолкла. Видимо, там, во сне, она всё слышала и понимала. Не сразу пришли слова, но пришли: — Мои, мои… Платочек мой, синий. Мои карточки, я обронила. Спаси Христос, добрый человек… Гриша поднялся, потушил в кухне свет. Кособокая луна, опускаясь, глядела в окно, белел снег, посверкивая живыми искрами. Гриша лёг в постель, предвкушая, как завтра расскажет бабушке и как они вместе… Но вдруг обожгло его ясной мыслью: нельзя говорить. Он отчётливо понял — ни слова, ни даже намёка. Это должно остаться и умереть в нём. Нужно делать и молчать. Завтрашнюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно делать и молчать. И придёт исцеление.