перевести на русский язык: In the helpless victim state of being, both agency and value are assigned to others. Self-image is as an innocent and helpless child, whereas other…
Перевести на русский язык: In the helpless victim state of being, both agency and value are assigned to others. Self-image is as an innocent and helpless child, whereas other people are split into either all good and powerful or all bad and powerful images, thereby creating a triadic attribution system analogous to Karpman’s (1968) drama triangle of victim, rescuer, and persecutor . The triad of helpless victim, evil perpetrator, and idealized rescuer is pervasive in popular mythology and epitomized by the legend of Saint George and the dragon (Caxton, 1483). In this myth, a holy knight subdues a dragon that is about to devour a princess. The princess was wearing a wedding dress, thereby symbolizing innocence and purity, and consistent with lack of agency. The helpless victim state allows patients to maintain self-esteem through shifting the locus of responsibility for negative consequences from self to others. It also satisfies the patient’s need for unification with an idealized caregiver, though at the cost of authentic relatedness and at the cost of undercutting the patients’ autonomy and individuation. Countertransference reactions to patients in this state are generally positive, assuming that the therapist is the idealized other, rather than the devalued other, in the triad. Therapists find gratification in their patients’ idealization of them and feel effective and omniscient as patients seem to hang on their every word. At the same time, therapists feel warm, sympathetic, and protective towards the patient who so clearly is in need of help and appreciative of their efforts. Therapists often respond to such feelings with an impulse towards directive interventions, including sage advice, suggestions, and insightful interpretations in the role of the wise counselor/rescuer who is going to help steer this unfortunate person/victim in the right direction (Searles, 1961). These interventions satisfy the patient’s wish for dependency and provide a feeling of soothing and protection, but there is an unconscious expectation of intrusion and merger. The helpless victim state has advantages from a therapeutic point of view. There is a strong alliance, decreased symptoms, and improved functioning, unless too regressed. Moreover, the soothing qualities of an Ideal Other combined with externalization of patient’s inner sense of badness allows them to start examining and reflecting on distressing experiences and reconnecting with painful affect (Fonagy, 2000). Although the helpless victim state offers therapeutic opportunities, there are also pitfalls. Because this state is mutually gratifying, treatment can proceed for decades with very little progress occurring. It seems like the patient is making use of support, advice, education, and insights, but the treatment never ends. This is because therapist enactment of the role of an idealized parental figure protecting the patient from a persecutory “other” reinforces the patient’s self-image as helpless, vulnerable, and dependent. Alternatively, therapist enactment of the helpless victim state can lead to a worsening of the patient’s condition. This state can stir up deep felt longings and frustrated rage for an idealized motherfigure and infantile needy behaviors can escalate into a kind of feeding frenzy, especially if the therapist has difficulty setting clear boundaries (Kernberg, 1975). As dependency wishes are activated, separation fears and rejection sensitivity also increase, often triggering a switch into the guilty perpetrator state when the therapist inevitably fails to meet the patient’s increasingly demanding expectations for the idealized rescuer. For patients’ whose childhood experience suggests that relatedness must come at a price of authenticity (Winnicott, 1955), the patient may increasingly fear a loss of autonomy and switch into the angry victim state. In order for the therapist to be of use to a patient in the helpless victim state, the therapist must have the same qualities as transitional object, i.e. comforting and soothing like mother on the one hand, but separate or not me on the other hand (Winnicott, 1953). The therapist partially gratifies dependency wishes by a warm and soothing manner in the role of the Ideal Other, while also supporting the patient’s independent decision-making and creative exploration of his/her unique attributes in the role of the Real Other. This experience in the therapy runs contrary to the patient’s projected expectations of rejection or intrusion. It is in such transitional space between merger and separateness that patients can creatively find and explore their sense of self.
В состоянии беспомощной жертвы как личная агенция, так и ценность приписываются другим. Самовосприятие представляется как невинный и беспомощный ребенок, в то время как другие люди разделяются на либо совершенно добрых и властных, либо совершенно злых и властных, создавая тем самым триадическую атрибутивную систему, аналогичную драматическому треугольнику Карпмана (1968) из жертвы, спасателя и преследователя.
Триада беспомощной жертвы, злодея и идеализированного спасателя пронизывает популярную мифологию и воплощена в легенде о Святом Георгии и драконе (Кэкстон, 1483). В этом мифе святой рыцарь подчиняет дракона, который собирается съесть принцессу. Принцесса была в свадебном платье, что символизирует невинность и чистоту, что соответствует отсутствию агенции.
Состояние беспомощной жертвы позволяет пациентам сохранять самооценку, переводя ответственность за негативные последствия с себя на других. Оно также удовлетворяет потребность пациента в единении с идеализированным опекуном, хотя и за счет подрыва подлинной связи и автономии пациента.
Реакции контртрансфера у терапевтов в отношении пациентов в этом состоянии обычно положительные, предполагая, что терапевт выступает в роли идеализированного другого, а не обесцененного другого в треаде. Терапевты испытывают удовлетворение от идеализации себя со стороны пациентов и чувствуют себя эффективными и всезнающими, так как пациенты, кажется, ждут каждой их слова. В то же время терапевты чувствуют тепло, симпатию и защиту по отношению к пациенту, который явно нуждается в помощи и ценит их усилия. Терапевты часто реагируют на такие чувства импульсом к директивным вмешательствам, включая мудрые советы, рекомендации и проницательные интерпретации в роли мудрого консультанта/спасателя, который поможет направить этого несчастного человека/жертву в правильном направлении (Сирлс, 1961). Эти вмешательства удовлетворяют желание пациента в зависимости и создают ощущение успокоения и защиты, но с неосознанным ожиданием вторжения и слияния.
Состояние беспомощной жертвы имеет преимущества с терапевтической точки зрения. Имеется сильный альянс, уменьшаются симптомы и улучшается функционирование, если только пациент не слишком регрессировал. Более того, успокаивающие качества идеального другого в сочетании с экстернализацией внутреннего чувства плохости пациента позволяют ему начать исследование и размышление о тревожных переживаниях и восстановлении связи с болезненными эмоциями (Фонаги, 2000).
Хотя состояние беспомощной жертвы предлагает терапевтические возможности, существуют также подводные камни. Поскольку это состояние является взаимно удовлетворительным, лечение может продолжаться десятилетиями с очень небольшим прогрессом. Кажется, что пациент использует поддержку, советы, образование и инсайты, но лечение никогда не заканчивается. Это происходит потому, что воплощение терапевтом роли идеализированной родительской фигуры, защищающей пациента от персекуторного "другого", укрепляет самоощущение пациента как беспомощной, уязвимой и зависимой личности.
Альтернативно, воплощение терапевтом состояния беспомощной жертвы может привести к ухудшению состояния пациента. Это состояние может вызвать глубокие желания и подавленный гнев к идеализированной материнской фигуре, и инфантильные нужды могут перерасти в своего рода бесконтрольное волнение, особенно если терапевт испытывает трудности с установлением четких границ (Кернберг, 1975). По мере активации желаний зависимости также увеличиваются страхи отделения и чувствительность к отвержению, что часто приводит к переключению в состояние виновного злодея, когда терапевт неизбежно не оправдывает все более требовательные ожидания пациента, касающиеся идеализированного спасателя. Для пациентов, чье детское восприятие подразумевает, что родственные связи должны приходить с ценой аутентичности (Винникотт, 1955), пациент может все больше опасаться потери автономии и переключаться в состояние злой жертвы.
Чтобы терапевт был полезен пациенту в состоянии беспомощной жертвы, у него должны быть те же качества, что и у переходного объекта, т.е. утешительные и успокаивающие, как у матери с одной стороны, и отделенные или «не я» с другой стороны (Винникотт, 1953). Терапевт частично удовлетворяет желания зависимости своим теплым и успокаивающим манером в роли идеального другого, одновременно поддерживая независимое принятие решений пациентом и творческое исследование его/ее уникальных качеств в роли реального другого. Этот опыт в терапии противоречит ожидаемым пациентом ожиданиям отвержения или вторжения. Именно в таком переходном пространстве между слиянием и отделением пациенты могут творчески находить и исследовать свое чувство себя.
