Придумай очень смешную пародию на прозу:Как теперь вижу я перед собой длинную фигуру в ваточном халате и в красной шапочке, из-под которой виднеются редкие седые волосы. Он сидит подле столика, на котором стоит кружок с парикмахером, бросавшим тень на его лицо; в одной руке он держит книгу, другая покоится на ручке кресел; подле него лежат часы с нарисованным егерем на циферблате, клетчатый платок, черная круглая табакерка, зеленый футляр для очков, щипцы на лоточке. Все это так чинно, аккуратно лежит на своем месте, что по одному этому порядку можно заключить, что у Карла Иваныча совесть чиста и душа покойна. Бывало, как досыта набегаешься внизу по зале, на цыпочках прокрадешься на верх, в классную, смотришь — Карл Иваныч сидит себе один на своем кресле и с спокойно-величавым выражением читает какую-нибудь из своих любимых книг. Иногда я заставал его и в такие минуты, когда он не читал: очки спускались ниже на большом орлином носу, голубые полузакрытые глаза смотрели с каким-то особенным выражением, а губы грустно улыбались. В комнате тихо; только слышно его равномерное дыхание и бой часов с егерем. Бывало, он меня не замечает, а я стою у двери и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его не приласкает. Правду он говорит, что он сирота. И история его жизни какая ужасная! Я помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его положении!» И так жалко станет, что, бывало, подойдешь к нему, возьмешь за руку и скажешь: « Карл Иваныч!» Он любил, когда я ему говорил так; всегда приласкает, и видно, что растроган.

**Пародия на прозу:** Как теперь вижу я перед собой длинную фигуру в халате, похожем на ватную ватрушку, и с красной шапочкой, которую можно принять за памятник глупости. Прямо из-под этой шапочки просвечивают редкие седые волосы, словно белые воробьи, застрявшие в жировой прослойке. Он, будто строгий судья в заседании по делу о лишнем весе, уселся подле столика — там стоит кружка, да не простая, а с парикмахером, придающим тень его лицу. В одной руке — книга, а в другой — запасной кусочек лайка для поддержания морального духа. Рядом с ним лежат часы, на которых изображен егерь, страдающий от бессонницы, клетчатый платок, так и не понятый пудель, черная круглая табакерка для всего, что можно и нельзя представить, и зеленый футляр для очков, которые, скорее всего, потерялись где-то на этапе создания Вселенной. Щипцы на лоточке в ожидании своей главной роли в карьере по пощипыванию. Всё это так чинно и аккуратно лежит, что по одному этому порядку можно заключить — у Карла Иваныча совесть чиста, как новенький яйцеклад, и душа покойна, как заблудшая овца, нашедшая дорогу домой. Бывало, я, как маленький зайчонок, носился по залу, крадучись на цыпочках, словно шпион, решивший взять шефа на живца. Залезу на верхний этаж — а там Карл Иваныч, усевшийся на своём кресле, вытянув ноги так, будто пытается отразить атомный удар, и с величавым выражением читает книгу, проверяющую все известные слова на наличие хотя бы одного гласного. Иногда я застаю его, когда он не читает. Очки сползли на его орлиный нос, а глаза смотрят так, будто ищут в холодильнике забытую закуску. Губы грустно улыбаются, словно от сожаления о давно съеденном пирожном. В комнате тихо, только слышно его равномерное дыхание — похоже, он согласен с тем, что был на фитнесе только в прошлой жизни — и бой часов с егерем, который пытается вспомнить, что же такое исполинская колбаса. Бывало, он меня и не замечает, а я стою у двери и думаю: «Бедный, бедный старик! Нас много, мы играем в фрисби, нам весело, а он — один-одинешенек, и никто-то его не подбросит в нашу команду. Правду говорит, что он сирота! И его судьба, как старая резиновая уточка!» И так жалко станет, что, бывали случаи, когда я подкрадусь к нему, возьму за руку и скажу: «Карл Иваныч!» Он любил, когда я к нему так обращался; всегда обнимал и был растроган, как разбитый тостер, забывший про свои лучшие годы.