Напиши изложение по тексту: Мы лежали, крепко прижавшись друг к другу, и земля не казалась нам жесткой и холодной, какой была на самом деле. Мы встречались уже полгода с тех пор, как она прибыла в наш полк. Мне было девятнадцать, а ей восемнадцать лет. Мы встречались тайком: командир роты и санитарка. Никто не знал о нашей любви и о том, что нас уже трое. – Я чувствую – это мальчик! – Уверяла она. – И весь в тебя! – Но в крайнем случае я согласен и на девочку, и пусть будет похожа на тебя! – думая совсем о другом, сказал я. В блиндажах и в окопах впереди спали бойцы и сержанты из моей роты. Еще дальше, за линией боевого охранения, освещаемой вспышками немецких ракет, была скрытая темнотой высота 162. На рассвете моя рота должна была совершить то, что не смогла сделать рота штрафников – захватить высоту. Об этом знали только пятеро офицеров. Те, кого вечером вызвал к себе майор, командир полка. Он ознакомил нас с приказом и сказал: – Помни, сыграют зеленые ракеты «катюши», и ты пойдешь. Соседи тоже поднимутся, но высоту будешь брать ты! Но это было вчера, а сейчас мы лежали, прижавшись друг к другу, и я беспокоился о ее судьбе. Мучительно соображал, что делать. – Я должна теперь спать за двоих, – прошептала она певучим говорком. – Знаешь, по ночам мне часто кажется, что наступит утро, и все это кончится. Ну третий год уже. Ведь не может же она продолжаться вечно? Представляешь: утро, всходит солнышко, а войны нет. – Все, я пойду сейчас к майору! – Сказал я, решительно встав. – Я ему все расскажу и тебя сегодня отправят домой. – Да ты что?! – привстав, она поймала меня за рукав и притянула к себе. – Ложись! Ну какой же ты глупый! Майор с тебя шкуру спустит! – И, подражая голосу командира полка, натужным шепотом забасила: – Сожительство с подчиненными не повышает боеспособность части, командиры теряют авторитет. Узнаю – выгоню любого! С такой характеристикой, что и на порядочную гауптвахту не примут. Выиграйте войну и любите, кого хотите. А сейчас – запрещаю! Голос у нее сорвался, и она откинулась навзничь и смеялась беззвучно, чтобы нас не услышали. Да, я знал, что мне не поздоровится. Майор был человеком строгих правил, убежденным, что на войне женщинам не место, а любви тем более. Я откинул шинель и рывком привлек ее к себе. – Тихо! – Она испуганно уперлась кулачками мне в грудь. – Ты раздавишь нас. Она уже начала говорить о себе во множественном числе и по-ребячьи радовалась этому. Глупыш ты мой! Нет, это твое счастье, что ты меня встретил, я что-нибудь придумаю. В конце концов, промолчу об отце ребенка. Свои все-таки пытать не станут. Не волнуйся, со мной не пропадешь. Она смеялась, а мне было совсем не до смеха. – Слушай, тогда ты должна по-женски пойти к майору сейчас же! – Ночью? Да ты что? – Я тебя провожу! Объяснишь ему, скажешь, что тебе плохо, что ты больше не можешь! – Но это ж неправда. – Я прошу тебя! Как ты будешь? Ты должна уехать! Ты пойми, а вдруг… А если завтра в бой? – В бой? – Она вмиг насторожилась, очевидно все поняв. – Значит завтра будет бой? Это правда? – Да. Некоторое время она лежала молча. По ее дыханию, я почувствовал, что она взволнована. – Что ж, от боев не бегают. Да и не убежишь. Все равно, пока меня комиссуют, и будет приказ по дивизии, пройдет несколько дней. Я пойду к майору, но завтра после боя. Решено? Я молчал, пытаясь что-либо придумать и не зная, что ей сказать. – Думаешь, мне легко к нему идти? – вдруг прошептала она. – Да легче умереть! Сколько раз он мне говорил: «Смотри, по-отечески тебя предупреждаю, будь умницей!». А я… Всхлипнув, она отвернулась и, уткнув лицо в рукав шинели, вся сотрясаясь, беззвучно заплакала. Я с силой обнял ее и молча целовал маленькие губы, лоб, соленые от слез глаза. – Пусти, я пойду. – Отстраняя меня, еле слышно вымолвила она. – Ты проводишь? Мы спускались в темную, сырую балку, где помещался батальонный медпункт, и я поддерживал ее сзади за талию, чуть начавшую полнеть. Я поддерживал ее обеими руками, страховал каждый ее шаг. Чтобы она не оступилась, не оскользнулась, не упала. Словно я мог уберечь ее, оградить от войны, от боя на заре, где ей предстояло бегать, падать и перетаскивать на себе раненых. С тех пор прошло пятнадцать лет, но я помню все так, будто это было вчера. На рассвете сыграли «катюши», неистово били минометы и дивизионная артиллерия, взлетели зеленые ракеты. А когда взошло солнце, я с остатками роты ворвался на высоту. Спустя полчаса в добротной немецкой траншее командир нашего полка и еще кто-то, поздравляя, обнимали меня и жали мне руки. Говоря, что выжили только смельчаки, дошедшие до этой высоты, а те, которые остались позади так навсегда и остались. А я стоял, как столб, как пень, ничего не чувствуя, не видя и не слыша. Солнце… если б я мог загнать его назад, за горизонт! Если б я мог вернуть рассвет! Ведь всего два часа назад нас было трое. Но оно поднималось медленно, неумолимо, я стоял на высоте, а она… она осталась там, позади, где уже лазали бойцы похоронной команды. И никто, никто и не подозревал, кем она была для меня и что нас совсем недавно и так мало было трое.