Чичиков. Чиновникам, собравшимся у полицеймейстера, вдруг при-шла в голову мысль, что Чичиков это не кто иной, как Наполеон. Причём виноваты в его появлении в России англичане, которые всеr-да завидовали обширности нашего государства и решили выпустить Наполеона с острова Св. Елены. Под именем Чичикова тот и появился в России. Чиновники «нашли, что лицо Чичикова, если он поворотит ся и станет боком, очень сдаёт на портрет Наполеона». Кроме того, ростом Наполеон никак не выше Чичикова, а фигурой «тоже нельзя сказать, чтобы слишком толст, однако же и не так, чтобы тонок». Но этого мало. И вот уже появляется предсказание некоего пророка, который «возвестил, что Наполеон есть антихрист...», что он может овладеть «всем миром». Не только чиновники губернского города, но и чиновники столиц и лица из благородного дворянства, заражённые мистицизмом, «видели в каждой букве, из которых было составлено слово „Наполеон", какое-то особенное значение; многие даже открыли в нём апокалипсические цифры». Наконец, когда и эта версия нику-да не привела, чиновники решили спросить Ноздрёва. Хотя и знали, что он лгун, всё-таки «прибегнули к нему». Ноздрёв тоже мало чем помог: «И остались чиновники ещё в худшем положении, чем были прежде, и решилось дело тем, что никак не могли узнать, что такое был Чичиков». Между тем все нелепые слухи и не-вероятные мнения вовсе не пустое ко микование, хотя Гоголь заметно при нижает значение абсурдных гипотез и слухов. Собранные и воспроизведённые слу хи имеют непосредственное отношение к смыслу «Мёртвых душ» и к их идее, как и «Повесть о капитане Копейки-не». С одной стороны, копейка стано вится единственной надеждой, един-ственным средством к существованию, а с другой она выступает самодовле ющей силой, мечтой, которая подчиня-ет человека целиком и делает из него «рыцаря копейки», который поклоня ется ей, как раньше рыцарь поклонял ся Прекрасной Даме. «Вор Копейкин» разбойник, а ка питана Копейкина из героя вынуждают сделаться благородным разбойником. К Чичикову они отношения не имеют. Эпоха книжных, фольклорных, леген дарно-исторических ярких личностей прошла. Зло в прежние эпохи эпическо-го размаха или романтического драматизма, включая наполеоновскую, ещё могло принимать заметные впечатляющие формы. Оно могло иметь романтический ореол, оно могло превосходить обычную меру. В новую, буржуазную эпоху торжествует Павел Иванович Чичиков, который олицетворяет антихриста незаметного, мелкого, предприим чивого, пронырливого, почитающего копейку и весьма изобретатель-ного по части её добычи. Зло усредняется, становится невидимым, обыденным, скучным. Именно такое малоприметное, неразличимое, сросшееся с повседнев ным бытом и образом жизни «обычное» зло стало угрожать России и всему миру. И если оно расползётся, думал Гоголь, то антихрист получит власть над вселенной. В этом таится огромная опасность. Она увеличивается оттого, что антихрист старой эпохи был хорошо виден и узнаваем. С трудом, но его можно было победить силой оружия, как народы победили Наполеона. Антихрист нового времени незаметен, он прячется под разными личинами, и его не одолеешь пушками. Тут нужны иные, более точные и более действенные средства. Нынешний антихрист страшнее очевидного антихриста прежних времён. А для измельчавшего мира он тем более опасен. Опасен, потому что тих, аккуратен, ласков, обходителен, способен втереться в душу любого человека, совсем как Павел Иванович Чичиков. Не случайно Чичиков не любил говорить о себе и употреблял большей частью книжные обороты, вроде «незначащий червь мира сего». Един ственная примета, которая выдаёт в нём антихриста, злой дух, его фрак брусничного цвета с искрой. В остальном он действительно «не значащий червь мира сего», который теперь заменяет страстных ро-мантиков, из-за непреодолимой любви похищающих своих возлюблен ных, разбойников с их ужасными преступлениями и Наполеона с его шумными победами. Но этот «незначащий червь мира сего», проникнув в Россию, мо жет подточить её духовное тело, выесть его, и тогда она не заметит. как загнист или превратится в труху. «Быстро всё превращается в человеке, пишет Гоголь, не успеешь огля нуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки». Этого нельзя допустить, но что же противопоставить антихристу, принимающему безобидный, обычный вид вполне, казалось бы, вос питанного и порядочного человека? И тут читатель замечает, что Гоголь в конце первого тома, опи сывая среднего, ничтожного Чичикова, посвящает несколько страниц его биографии, превращает бричку Чичикова в небесную огненную колесницу, а ухабистая, тряская русская дорога, по которой едет чи чиковская бричка, вдруг обретает значение символического пути, ко торый приведёт к спасению России. И вот уже у Чичикова находятся общие черты с каждым русским человеком: «Чичиков только улыбался, слегка подлётывал на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду. И какой же русский не любит быстрой езды?» Чичиков ещё не совсем угас, в нём есть энергия, есть удаль. Хотя он больше думает о приданом, чем о предметах коротких увлечений, всё-таки его невольно привлекают юные создания. Два раза, сначала перед приездом к Собакевичу, а потом на балу у губернатора, Чи-чиков встречает шестнадцатилетних девушек, и оба раза его взгляд останавливается на них. Правда, вскоре он забывает о девушках, но примечательны мысли, какие в нём рождает их вид. Всё это передано Гоголем как бы от лица самого Чичикова, который не может обой-тись без приземленности, пошлости и грубости, но нельзя не ощутить, что Павел Иванович умеет ценить чистоту, свежесть и умиляться по-своему ими: «Славная бабёшка! сказал он, открывши табакерку и понюхавши табаку. Но ведь что, главное, в ней хорошо? Хорошо то, что она сейчас только, как видно, выпущена из какого-нибудь пансиона или института, что в ней, как говорится, нет ещё ничего бабьего, то есть именно того, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, всё в ней просто, она скажет, что ей вздумается, засмеётся, где захочет засмеяться». В Чичикове словно что-то проснулось, он, может быть, вздыхает об утраченной им молодости, искренности и бескорыстии. Гоголь даёт понять, что есть в Чичикове такое свойство, которое вселяет надежду на его возрождение: «И может быть, в сём же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес». Чтобы выделить эту черту, Гоголь рассказывает притчу о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче. Кифа Мокиевич доморощенный мудрец, пустопорожний философ, рассуждающий на праздные темы: отчего зверь родится нагишом, а не вылупливается, как птица из яй ца? Можно ли понять природу, если она чрезвычайно глубока? Мокий Кифович, его сын, богатырь особого склада: до чего ни дотронется, всё крушит. Оба понапрасну прожили жизнь, потому что перед ними нет никакой сознательной цели. Энергия их расходуется впустую. Чичиков по сравнению с ними энергичен, предприимчив, напорист (сколько раз он начинал жизнь с чистого листа!), целеустремлён. Пе-ред ним стоит задача обманом добыть миллион, нечистыми средства-ми стать миллионщиком. В нём есть сила характера. Пока энергия и сила характера направлены к отрицательной, недостойной человека цели. «И не раз, утверждает Гоголь, не только широкая страсть, но ничтож ная страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рождённом на лучшие подвиги, заставляла его позабывать его великие и святые обязанности и в ни чтожных побрякушках видеть великое и святое. Бесчисленны, как морские пе ски, человеческие страсти, и все непохожи одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, все вначале покорны человеку и потом уже становятся страшными властелинами его». Иначе говоря, если сейчас Чичиков с его целеустремлённой энерги ей ничтожен, если его душой овладела низкая, губительная страстиш-ка, то вполне возможно, что завтра или в будущем им овладеет пре-красная и достойная человека страсть, торжеству которой он посвятит свою энергию, свою непреодолимую силу характера, свою жизнь. И тогда вместо отрицательной, разрушительной, негодной и никчёмной цели перед ним откроется светлая, созидательная, положительная. Чичиков в отличие от большинства персонажей всё время находит ся в пути. Дорога тут не только конкретный образ, но и символи ческий, потому что она ведёт к спасению России, русского человека и мира в целом. Чичиков, его бричка, его тройка, его быстрая езда неразрывно связаны с образом дороги. Как отметили литературоведы, Гоголь дал Чичикову значащее имя Павел. В нём заключён явный намёк на апостола Павла. Этого святого и его святые послания (Еван гелие, Новый Завет) очень любил и почитал Гоголь. В пристрастии писателя к апостолу Павлу таится глубокий смысл. Павел, как известно, не был одним из первых учеников Христа, а был одним из его ярых и непримиримых гонителей. В эту пору его звали Савл. Однажды на пути в Дамаск Бог обратился к нему со словами: «Савл! Савл! Что ты гонишь меня?» и в ту же минуту Савл совсем переменился, принял крещение, а с крещением и новое имя - Павел и стал ревностным проповедником учения Христа. Преображение, по-добное апостолу Павлу, предстояло и Чичикову. Именно «средний», незаметный Павел Иванович Чичиков, связанный с образом пути, во втором же томе должен был пройти «чистилище» сибирской ссылки. искупить свой тяжкий грех страданиями и в третьем томе возродиться к новой, прекрасной жизни. Целью его стало бы совершенствование, воспитание души. И он должен был приняться за это с присущими ему деятельной энергией и неуёмным упорством. Из других персонажей «Мёртвых душ» только Плюшкин наделён биографией, и о нём известно, что его душа тоже способна возродить ся к жизни. Плюшкин последний из помещиков, кого посещает Чичиков. Он одновременно и ниже, и выше всех помещиков, уступая только Чичикову. Может показаться, что гоголевские персонажи помещики располо жены по мере убывания в них живых сил. Каждый из них мертвее предыдущего. На самом деле лестница помещичьих типов, как уже выяснено исследователями, изучавшими «Мёртвые души», построена сложнее. Каждый помещик это особый круг ада, в который каждый раз погружается Чичиков, но тут надо различать две стороны: тяжесть греха, состоящего в том, что каждый помещик убивает свою душу, и степень личной вины в этом неблаговидном деле. Например, человек может совершить дурной поступок. Но один поступил нехорошо по собственной глупости, может быть, не вполне понимая, что действует некрасиво, другой по заранее продуманному плану, по умыслу. Ме-ра неприятности, причиненная обоими, как будто одинакова, но лич ная вина каждого различна. Больше виноват не тот, кто глуп (что с дурака возьмёшь?), а тот, кто умён, у кого больше способностей, но кто всё-таки решился на дурной поступок. Расположение поступков на нравственной лестнице зависело как от степени греха, так и от личной моральной ответственности за него. В таком распределении помещиков Гоголь также опирался на «Бо-жественную комедию» Данте и одновременно отталкивался от неё, переворачивал её композицию. Каждый последующий помещик хуже предыдущего, и степень его грехопадения ниже, страшнее, ужаснее, но зато страсть каждого последующего помещика, и, стало быть, он сам, ярче, сильнее, масштабнее предыдущего. При этом личная нрав-ственная вина каждого последующего помещика более значительна по сравнению с предыдущим. Первым помещиком, у которого побывал предприимчивый приоб-ретатель и «миллионщик» Чичиков, был Манилов. Найти его деревню так же трудно, как и выехать из неё. Небольшой конспект этого текста