Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Для ответа на вопрос отметьте нужные варианты ответа. Прочитав рассказ «За тенью», Матвей спросил: «Зачем всё-таки бригадир вмешался в эту историю, ведь работа немцев устроила бабу Гашу? Ей нужно было не красиво, а крепко». Одноклассники по-разному ответили на вопрос Матвея. Чьи ответы вы считаете верными? Отметьте все верные варианты ответа. Валя: «Потому что не дело в доме германских гостей оставлять. Это предательство памяти погибших на войне». Степан: «Бригадир не поверил, что это действительно немцы и хотел их проверить». Ян: «После войны в деревне почти не было мужчин и поправить забор бабе Гаше было некому. Работа за еду, которой не хватало, должна быть выполнена идеально, а не "лишь бы крепко"». Зоя: «Бригадир был не таким человечным, как баба Гаша. Он получил ранение на войне, у него были с немцами свои счёты». Олеся: «Бригадир заставил их показать немецкую культуру. Почему для бабы Гаши можно работать хуже, чем для себя в Германии?» За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хором были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может. Потом, жалостливо поглядев на меня, спрашивала: – А что же оставалось делать?.. Смотреть, как они сгинут с голоду? Подкармливали… Мужики вон наши – все калеками повозвертались: у кого ноги нет, у кого – руки, кто – контуженый, в ком – дырок, как в решете, а и те – дадут работёнку да и покормят… Как-то двое немцев подрядились поправить ей загородку. Сделали. Потом, стало быть, сидят в избе за столом и лопают постные щи с ржаным хлебом. Тут заявляется бригадир – он с костылём шастал, и костыль этот самодельный сильно по полу громыхал. «О‑о, – говорит, – да у тебя гости! Кто ж такие? <….> Форма вроде германского образца, а сами что-то на немцев и не похожи». Агафья отвечает ему: мол, немцы, документы показывали, из плена идут. Они достают документы, протягивают бригадиру, а тот лишь отмахивается: не верю, дескать, подделка. Тогда один заявляет: «Я – Вебер, он – Браун», – интересно, что фамилии эти баба Гаша запомнила, но произносила на свой лад: «Вебирь и Бряун». Бригадир им снова напоперёк: «Бывают такие Вебер и Браун, что и не германцы вовсе». Они разобиделись и стоят на своем: мы не другие какие-нибудь. А он опять: «Что я, германцев не видывал? Не знаю, как они робят? У них, – говорит, – ду́ши в безнадежной трезвости пребывают, потому робят они справно. А вы понаделали – кое-как: столбы неровно стоят, жердины приколочены криво, а грязи, грязи понатоптали», – и рукою махнул. «Ну, значит, – рассказывала мне баба Гаша, – они исть перестали, вынают из карманов нарочитые тряпочки – ложки завёртывать. Сперва, конечно, вытерли ложки этими тряпочками – чисто-начисто, потом завернули, поспрятывали, поднялись – ну, как тебе по команде! – и ушли. Да: «спасибо» сказали… Мне и ладно: ушли так ушли, мне и до изгороди дела не было: лишь бы крепко, чтобы скотина не забредала. Дал бригадир наряд на завтра, вышла я за ним на крыльцо, глядь: немцы работу свою нарушают. Что ж ты, – говорю, – ирод хромой, натворил? Из-за тебя они теперь разорят всё, бросят да и уйдут. Не бросят, говорит. И пошкандыбал себе. Ну, утром собирает он нас на работу, гляжу – все порушено: ох и посмеялись бабы-то надо мной! Зашла, правда, в сарайку – спят работнички… Что делать? Оставила на крыльце чугунок с остатками щей, сковородкой прикрыла, а на сковородку ещё утюг сверху – чтобы, значит, кошки с собаками не залезли. А когда воротилась, всё уже было переделано: столбушок к столбушку, жердина к жердине, где понакопано было – дёрн, дорожка песочком посыпана… Одно слово – германцы». Приходили и ещё, но тех баба Гаша перезабыла, а этот случай запомнился. Вероятно, из-за вмешательства бригадира, вмешательства, придавшего событию неожиданный поворот. Бригадир, кстати говоря, последнее своё ранение получил на одной из центральных улиц Берлина. <….> Понятно, что пешком пробирались только те, у которых лучшего выбора не было. Однако сдаётся мне, что путешественники, отроду не полагавшиеся на авось, имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа, через землю которого им – отвоевавшимся – предстояло проходить без оружия и без всякой еды.<….> – Вы с ними вроде бы как со странниками? – уточнял я у бабы Гаши. – Что ты, желанный! Странников в хоромине спать укладывали, а этих – нет: в баньке там или в сарае каком, а в доме – в доме нет… Встанут утречком, выйдут на дорогу и бредут: куда тень – туда и они. Так и шли за своей тенью. (Ярослав Шилов)