Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Для ответа на вопрос отметьте нужные варианты ответа. Прочитав рассказ «За тенью», Матвей спросил: «Зачем…

тенью», расположенным справа. Для ответа на вопрос отметьте нужный вариант ответа. Почему бригадир был уверен, что Вебер и Браун не бросят работу? Отметьте один верный вариант ответа. У немцев не было другого выхода, иначе им просто нечего было бы есть и негде ночевать. Немцы испугались появления бригадира и возможных неприятностей. К немцам по-человечески отнеслись, и бригадир видел, что они готовы отблагодарить за это. Бригадир задел их национальную гордость, понимая, что немцы постараются доказать ему его неправоту. Немцы не такой народ, чтобы бросить дело, после того как им заплатили едой и ночлегом. За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хором были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может. Потом, жалостливо поглядев на меня, спрашивала: – А что же оставалось делать?.. Смотреть, как они сгинут с голоду? Подкармливали… Мужики вон наши – все калеками повозвертались: у кого ноги нет, у кого – руки, кто – контуженый, в ком – дырок, как в решете, а и те – дадут работёнку да и покормят… Как-то двое немцев подрядились поправить ей загородку. Сделали. Потом, стало быть, сидят в избе за столом и лопают постные щи с ржаным хлебом. Тут заявляется бригадир – он с костылём шастал, и костыль этот самодельный сильно по полу громыхал. «О‑о, – говорит, – да у тебя гости! Кто ж такие? <….> Форма вроде германского образца, а сами что-то на немцев и не похожи». Агафья отвечает ему: мол, немцы, документы показывали, из плена идут. Они достают документы, протягивают бригадиру, а тот лишь отмахивается: не верю, дескать, подделка. Тогда один заявляет: «Я – Вебер, он – Браун», – интересно, что фамилии эти баба Гаша запомнила, но произносила на свой лад: «Вебирь и Бряун». Бригадир им снова напоперёк: «Бывают такие Вебер и Браун, что и не германцы вовсе». Они разобиделись и стоят на своем: мы не другие какие-нибудь. А он опять: «Что я, германцев не видывал? Не знаю, как они робят? У них, – говорит, – ду́ши в безнадежной трезвости пребывают, потому робят они справно. А вы понаделали – кое-как: столбы неровно стоят, жердины приколочены криво, а грязи, грязи понатоптали», – и рукою махнул. «Ну, значит, – рассказывала мне баба Гаша, – они исть перестали, вынают из карманов нарочитые тряпочки – ложки завёртывать. Сперва, конечно, вытерли ложки этими тряпочками – чисто-начисто, потом завернули, поспрятывали, поднялись – ну, как тебе по команде! – и ушли. Да: «спасибо» сказали… Мне и ладно: ушли так ушли, мне и до изгороди дела не было: лишь бы крепко, чтобы скотина не забредала. Дал бригадир наряд на завтра, вышла я за ним на крыльцо, глядь: немцы работу свою нарушают. Что ж ты, – говорю, – ирод хромой, натворил? Из-за тебя они теперь разорят всё, бросят да и уйдут. Не бросят, говорит. И пошкандыбал себе. Ну, утром собирает он нас на работу, гляжу – все порушено: ох и посмеялись бабы-то надо мной! Зашла, правда, в сарайку – спят работнички… Что делать? Оставила на крыльце чугунок с остатками щей, сковородкой прикрыла, а на сковородку ещё утюг сверху – чтобы, значит, кошки с собаками не залезли. А когда воротилась, всё уже было переделано: столбушок к столбушку, жердина к жердине, где понакопано было – дёрн, дорожка песочком посыпана… Одно слово – германцы». Приходили и ещё, но тех баба Гаша перезабыла, а этот случай запомнился. Вероятно, из-за вмешательства бригадира, вмешательства, придавшего событию неожиданный поворот. Бригадир, кстати говоря, последнее своё ранение получил на одной из центральных улиц Берлина. <….> Понятно, что пешком пробирались только те, у которых лучшего выбора не было. Однако сдаётся мне, что путешественники, отроду не полагавшиеся на авось, имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа, через землю которого им – отвоевавшимся – предстояло проходить без оружия и без всякой еды.<….> – Вы с ними вроде бы как со странниками? – уточнял я у бабы Гаши. – Что ты, желанный! Странников в хоромине спать укладывали, а этих – нет: в баньке там или в сарае каком, а в доме – в доме нет… Встанут утречком, выйдут на дорогу и бредут: куда тень – туда и они. Так и шли за своей тенью. (Ярослав Шилов)

За тенью Задание 5 / 9 Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Для ответа на вопрос отметьте нужный вариант ответа. О каких действиях немцев говорит баба Гаша: «немцы работу свою нарушают»? Отметьте один верный вариант ответа. Спят в сарайчике в рабочее время Разоряют хозяйство бабы Гаши Криво приколачивают жерди Разбирают поставленный забор За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хором были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может.

Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Для ответа на вопрос отметьте нужные варианты ответа. С какой целью автор рассказа сообщает, что последнее ранение бригадир получил на одной из центральных улиц Берлина? Отметьте все верные варианты ответа. Чтобы объяснить читателям, почему бригадир настороженно относился к немцам, ведь он помнил ужасы войны. Чтобы показать, что бригадир не понаслышке знает, как могут работать немцы. Чтобы подчеркнуть жестокость фашистов. Чтобы дать читателю понять, что война ещё не закончилась и бригадиру ещё предстоит оказаться в самом её пекле. Чтобы подчеркнуть, что бригадир не мстил немцам, хотя прошёл всю войну. За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хором были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может. Потом, жалостливо поглядев на меня, спрашивала: – А что же оставалось делать?.. Смотреть, как они сгинут с голоду? Подкармливали… Мужики вон наши – все калеками повозвертались: у кого ноги нет, у кого – руки, кто – контуженый, в ком – дырок, как в решете, а и те – дадут работёнку да и покормят… Как-то двое немцев подрядились поправить ей загородку. Сделали. Потом, стало быть, сидят в избе за столом и лопают постные щи с ржаным хлебом. Тут заявляется бригадир – он с костылём шастал, и костыль этот самодельный сильно по полу громыхал. «О‑о, – говорит, – да у тебя гости! Кто ж такие? <….> Форма вроде германского образца, а сами что-то на немцев и не похожи». Агафья отвечает ему: мол, немцы, документы показывали, из плена идут. Они достают документы, протягивают бригадиру, а тот лишь отмахивается: не верю, дескать, подделка. Тогда один заявляет: «Я – Вебер, он – Браун», – интересно, что фамилии эти баба Гаша запомнила, но произносила на свой лад: «Вебирь и Бряун». Бригадир им снова напоперёк: «Бывают такие Вебер и Браун, что и не германцы вовсе». Они разобиделись и стоят на своем: мы не другие какие-нибудь. А он опять: «Что я, германцев не видывал? Не знаю, как они робят? У них, – говорит, – ду́ши в безнадежной трезвости пребывают, потому робят они справно. А вы понаделали – кое-как: столбы неровно стоят, жердины приколочены криво, а грязи, грязи понатоптали», – и рукою махнул. «Ну, значит, – рассказывала мне баба Гаша, – они исть перестали, вынают из карманов нарочитые тряпочки – ложки завёртывать. Сперва, конечно, вытерли ложки этими тряпочками – чисто-начисто, потом завернули, поспрятывали, поднялись – ну, как тебе по команде! – и ушли. Да: «спасибо» сказали… Мне и ладно: ушли так ушли, мне и до изгороди дела не было: лишь бы крепко, чтобы скотина не забредала. Дал бригадир наряд на завтра, вышла я за ним на крыльцо, глядь: немцы работу свою нарушают. Что ж ты, – говорю, – ирод хромой, натворил? Из-за тебя они теперь разорят всё, бросят да и уйдут. Не бросят, говорит. И пошкандыбал себе. Ну, утром собирает он нас на работу, гляжу – все порушено: ох и посмеялись бабы-то надо мной! Зашла, правда, в сарайку – спят работнички… Что делать? Оставила на крыльце чугунок с остатками щей, сковородкой прикрыла, а на сковородку ещё утюг сверху – чтобы, значит, кошки с собаками не залезли. А когда воротилась, всё уже было переделано: столбушок к столбушку, жердина к жердине, где понакопано было – дёрн, дорожка песочком посыпана… Одно слово – германцы». Приходили и ещё, но тех баба Гаша перезабыла, а этот случай запомнился. Вероятно, из-за вмешательства бригадира, вмешательства, придавшего событию неожиданный поворот. Бригадир, кстати говоря, последнее своё ранение получил на одной из центральных улиц Берлина. <….> Понятно, что пешком пробирались только те, у которых лучшего выбора не было. Однако сдаётся мне, что путешественники, отроду не полагавшиеся на авось, имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа, через землю которого им – отвоевавшимся – предстояло проходить без оружия и без всякой еды.<….> – Вы с ними вроде бы как со странниками? – уточнял я у бабы Гаши. – Что ты, желанный! Странников в хоромине спать укладывали, а этих – нет: в баньке там или в сарае каком, а в доме – в доме нет… Встанут утречком, выйдут на дорогу и бредут: куда тень – туда и они. Так и шли за своей тенью. (Ярослав Шилов)

Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Для ответа на вопрос отметьте нужный вариант ответа. Какой смысл вкладывает баба Гаша во фразу «Одно слово – германцы»? Отметьте один верный вариант ответа. Не понимающие чужого горя Работающие безупречно Дисциплинированные Обидчивые За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хорóм были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может. Потом, жалостливо поглядев на меня, спрашивала: – А что же оставалось делать?.. Смотреть, как они сгинут с голоду? Подкармливали… Мужики вон наши – все калеками повозвертались: у кого ноги нет, у кого – руки, кто – контуженый, в ком – дырок, как в решете, а и те – дадут работёнку да и покормят… Как-то двое немцев подрядились поправить ей загородку. Сделали. Потом, стало быть, сидят в избе за столом и лопают постные щи с ржаным хлебом. Тут заявляется бригадир – он с костылём шастал, и костыль этот самодельный сильно по полу громыхал. «О-о, – говорит, – да у тебя гости! Кто ж такие? <….> Форма вроде германского образца, а сами что-то на немцев и не похожи». Агафья отвечает ему: мол, немцы, документы показывали, из плена идут. Они достают документы, протягивают бригадиру, а тот лишь отмахивается: не верю, дескать, подделка. Тогда один заявляет: «Я – Вебер, он – Браун», – интересно, что фамилии эти баба Гаша запомнила, но произносила на свой лад: «Вебирь и Бряун».

Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Запишите свой ответ на вопрос. В тексте говорится о том, что отвоевавшиеся немцы шли через русские земли «без оружия и без всякой еды» не потому, что надеялись на авось, а потому, что «имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа». Какие черты характера и обычаи нашего народа здесь имеются в виду? Приведите два примера. Запишите свой ответ. Пример 1: Пример 2: За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хором были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может. Потом, жалостливо поглядев на меня, спрашивала: – А что же оставалось делать?.. Смотреть, как они сгинут с голоду? Подкармливали… Мужики вон наши – все калеками повозвертались: у кого ноги нет, у кого – руки, кто – контуженый, в ком – дырок, как в решете, а и те – дадут работёнку да и покормят… Как-то двое немцев подрядились поправить ей загородку. Сделали. Потом, стало быть, сидят в избе за столом и лопают постные щи с ржаным хлебом. Тут заявляется бригадир – он с костылём шастал, и костыль этот самодельный сильно по полу громыхал. «О‑о, – говорит, – да у тебя гости! Кто ж такие? <….> Форма вроде германского образца, а сами что-то на немцев и не похожи». Агафья отвечает ему: мол, немцы, документы показывали, из плена идут. Они достают документы, протягивают бригадиру, а тот лишь отмахивается: не верю, дескать, подделка. Тогда один заявляет: «Я – Вебер, он – Браун», – интересно, что фамилии эти баба Гаша запомнила, но произносила на свой лад: «Вебирь и Бряун». Бригадир им снова напоперёк: «Бывают такие Вебер и Браун, что и не германцы вовсе». Они разобиделись и стоят на своем: мы не другие какие-нибудь. А он опять: «Что я, германцев не видывал? Не знаю, как они робят? У них, – говорит, – ду́ши в безнадежной трезвости пребывают, потому робят они справно. А вы понаделали – кое-как: столбы неровно стоят, жердины приколочены криво, а грязи, грязи понатоптали», – и рукою махнул. «Ну, значит, – рассказывала мне баба Гаша, – они исть перестали, вынают из карманов нарочитые тряпочки – ложки завёртывать. Сперва, конечно, вытерли ложки этими тряпочками – чисто-начисто, потом завернули, поспрятывали, поднялись – ну, как тебе по команде! – и ушли. Да: «спасибо» сказали… Мне и ладно: ушли так ушли, мне и до изгороди дела не было: лишь бы крепко, чтобы скотина не забредала. Дал бригадир наряд на завтра, вышла я за ним на крыльцо, глядь: немцы работу свою нарушают. Что ж ты, – говорю, – ирод хромой, натворил? Из-за тебя они теперь разорят всё, бросят да и уйдут. Не бросят, говорит. И пошкандыбал себе. Ну, утром собирает он нас на работу, гляжу – все порушено: ох и посмеялись бабы-то надо мной! Зашла, правда, в сарайку – спят работнички… Что делать? Оставила на крыльце чугунок с остатками щей, сковородкой прикрыла, а на сковородку ещё утюг сверху – чтобы, значит, кошки с собаками не залезли. А когда воротилась, всё уже было переделано: столбушок к столбушку, жердина к жердине, где понакопано было – дёрн, дорожка песочком посыпана… Одно слово – германцы». Приходили и ещё, но тех баба Гаша перезабыла, а этот случай запомнился. Вероятно, из-за вмешательства бригадира, вмешательства, придавшего событию неожиданный поворот. Бригадир, кстати говоря, последнее своё ранение получил на одной из центральных улиц Берлина. <….> Понятно, что пешком пробирались только те, у которых лучшего выбора не было. Однако сдаётся мне, что путешественники, отроду не полагавшиеся на авось, имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа, через землю которого им – отвоевавшимся – предстояло проходить без оружия и без всякой еды.<….> – Вы с ними вроде бы как со странниками? – уточнял я у бабы Гаши. – Что ты, желанный! Странников в хоромине спать укладывали, а этих – нет: в баньке там или в сарае каком, а в доме – в доме нет… Встанут утречком, выйдут на дорогу и бредут: куда тень – туда и они. Так и шли за своей тенью. (Ярослав Шилов)

Воспользуйтесь текстом рассказа «За тенью», расположенным справа. Запишите свой ответ на вопрос. В тексте говорится о том, что отвоевавшиеся немцы шли через русские земли «без оружия и без всякой еды» не потому, что надеялись на авось, а потому, что «имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа». Какие черты характера и обычаи нашего народа здесь имеются в виду? Приведите два примера. Запишите свой ответ. Пример 1: Пример 2: За тенью Баба Гаша из деревни Рысово Новгородской области рассказывала мне, как вскоре после войны, году, кажется, в сорок шестом, а может, и в сорок пятом, проходили через её деревню немцы. Несколько раз. Когда парами, а когда и поодиночке. <….> Рысово было в ту пору обыкновенной, разорённой мором и голодом деревенькой дворов до тридцати – малолюдной и почти без мужиков. Хотя прежде здесь насчитывалось более сотни изб, но это давно, до коллективизации. Самым дорогим достоянием послевоенных рысовских хором были скорбные фотографии погибших родственников. У бабы Гаши погиб на войне муж Николай. Строгий и ясный лик его осенял из фотографической потусторонности все остававшиеся этому дому дни и ночи. И вот в такую деревню, в такой дом приходили немцы. За скудный харч, за ночлег в сарае они выполняли посильный труд по двору и шли дальше. Никто их не обижал, разве только несмышлёный народ – ребятишки: то освистают, то «немец-перец-колбаса», а то и камнем вдогонку запустят, – взрослые же относились к ходокам бесстрастно. По молодости я недоумевал: как так? Баба Гаша в ответ начинала смеяться <….> Я же ещё более горячился, мол, как же так: может, именно они и убили вашего Николая, а вы?.. В мгновение она становилась серьёзной и тихо соглашалась: да, может. Потом, жалостливо поглядев на меня, спрашивала: – А что же оставалось делать?.. Смотреть, как они сгинут с голоду? Подкармливали… Мужики вон наши – все калеками повозвертались: у кого ноги нет, у кого – руки, кто – контуженый, в ком – дырок, как в решете, а и те – дадут работёнку да и покормят… Как-то двое немцев подрядились поправить ей загородку. Сделали. Потом, стало быть, сидят в избе за столом и лопают постные щи с ржаным хлебом. Тут заявляется бригадир – он с костылём шастал, и костыль этот самодельный сильно по полу громыхал. «О‑о, – говорит, – да у тебя гости! Кто ж такие? <….> Форма вроде германского образца, а сами что-то на немцев и не похожи». Агафья отвечает ему: мол, немцы, документы показывали, из плена идут. Они достают документы, протягивают бригадиру, а тот лишь отмахивается: не верю, дескать, подделка. Тогда один заявляет: «Я – Вебер, он – Браун», – интересно, что фамилии эти баба Гаша запомнила, но произносила на свой лад: «Вебирь и Бряун». Бригадир им снова напоперёк: «Бывают такие Вебер и Браун, что и не германцы вовсе». Они разобиделись и стоят на своем: мы не другие какие-нибудь. А он опять: «Что я, германцев не видывал? Не знаю, как они робят? У них, – говорит, – ду́ши в безнадежной трезвости пребывают, потому робят они справно. А вы понаделали – кое-как: столбы неровно стоят, жердины приколочены криво, а грязи, грязи понатоптали», – и рукою махнул. «Ну, значит, – рассказывала мне баба Гаша, – они исть перестали, вынают из карманов нарочитые тряпочки – ложки завёртывать. Сперва, конечно, вытерли ложки этими тряпочками – чисто-начисто, потом завернули, поспрятывали, поднялись – ну, как тебе по команде! – и ушли. Да: «спасибо» сказали… Мне и ладно: ушли так ушли, мне и до изгороди дела не было: лишь бы крепко, чтобы скотина не забредала. Дал бригадир наряд на завтра, вышла я за ним на крыльцо, глядь: немцы работу свою нарушают. Что ж ты, – говорю, – ирод хромой, натворил? Из-за тебя они теперь разорят всё, бросят да и уйдут. Не бросят, говорит. И пошкандыбал себе. Ну, утром собирает он нас на работу, гляжу – все порушено: ох и посмеялись бабы-то надо мной! Зашла, правда, в сарайку – спят работнички… Что делать? Оставила на крыльце чугунок с остатками щей, сковородкой прикрыла, а на сковородку ещё утюг сверху – чтобы, значит, кошки с собаками не залезли. А когда воротилась, всё уже было переделано: столбушок к столбушку, жердина к жердине, где понакопано было – дёрн, дорожка песочком посыпана… Одно слово – германцы». Приходили и ещё, но тех баба Гаша перезабыла, а этот случай запомнился. Вероятно, из-за вмешательства бригадира, вмешательства, придавшего событию неожиданный поворот. Бригадир, кстати говоря, последнее своё ранение получил на одной из центральных улиц Берлина. <….> Понятно, что пешком пробирались только те, у которых лучшего выбора не было. Однако сдаётся мне, что путешественники, отроду не полагавшиеся на авось, имели весьма точное представление о характерах и обычаях народа, через землю которого им – отвоевавшимся – предстояло проходить без оружия и без всякой еды.<….> – Вы с ними вроде бы как со странниками? – уточнял я у бабы Гаши. – Что ты, желанный! Странников в хоромине спать укладывали, а этих – нет: в баньке там или в сарае каком, а в доме – в доме нет… Встанут утречком, выйдут на дорогу и бредут: куда тень – туда и они. Так и шли за своей тенью. (Ярослав Шилов)