Золотые» и «серебряные» нити русской литературы Множество жизненных проблем русской истории с её рефор-мами, войнами и революциями во всей полноте отражаются в золотом и Серебряном веках русской литературы. В ней задаются прямые вопросы к вечной Руси, закрытой туманами, скорбью очередного лихолетья, или вопросы к народу, богатырю, ещё спящему («Ты проснёшься ль, исполненный сил» (Н.А. Некра-сов), «Иль у сокола крылья связаны, / Иль пути ему все заказа-ны» (А.В. Кольцов)... Магнетизм русской литературы в уникальных художественных мирах, в их своеобразном взаимодействии, в отражении национального самосознания народа, в утверждении высочай-ших духовных ценностей - самопожертвования, совести, доб-роты, человечности, справедливости... Всё это определяет особую миссию писателя. Прекрасно сказала Марина Цветаева о том, что поэт в России - «эмигрант из Бессмертия во время». В год столетия гибели А.С. Пушкина известный русский философ И.А. Ильин писал о великом даре поэта: «Он (Пуш-кин. - В.Ч.) дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории». Золотой и серебряный «лучи» русской литературы исходят из пушкинского солнечного центра. Эти две блистательные эпохи расцвета русской литературы в своей совокупности обра-зуют на пушкинской основе как бы огромную арку, негасимую радугу, осеняющую всех нас. Именно от Пушкина начинаются миры великих русских писателей. Разве не большими и малыми солнечными центрами были и гениальные, пророческие и исповедальные произведения М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, весь эпический мир Л.Н. Толстого, трагические герои «с признаками великого сердца», одержимые поисками красоты, спасающей жизнь, в романах Ф.М. Достоевского? Разве не продолжает этот ряд А.А. Блок, «дитя добра и света», С.А. Есенин с его песенным лиризмом и М.А. Шолохов, создатель лучшего эпического романа ХХ века «Тихий Дон», драматичнейшие светлые дарования И.А. Бунина, И.С. Шмелё-ва, М.А. Булгакова, А.П. Платонова? Ведь не случайно Максим Горький однажды признался, что «это, знаете ли, страшно хорошо - быть рождённым с солнцем в крови»... Эпоха прозы, сформировавшая и захватившая читатель-ское внимание в XIX веке пафосом борьбы с крепостничеством, с замедлением самого исторического процесса, поражением в Крымской войне 1853—1855 годов, заставила многих талантливых мастеров искать свой путь для России, извлекать из действительности глубинные конфликты, лепить свой образ народа. Обратите внимание на одно только название статьи Н.А. Добро-любова о романе И.С. Тургенева «Накануне» (1860) - «Когда же придёт настоящий день?». Настоящий день, настоящий герой, «луч света»... Всё общество к 1861 году, к моменту отмены крепостного права, жило в состоянии «накануне», задумывалось над вопросом «Что делать?». Добролюбовская статья была манифестом ожидания, тревожного беспокойства за судьбу России. Созвучны ей заглавия многих книг: «Обрыв» (1868) И.А. Гонча-рова, «Отцы и дети» (1862) И.С. Тургенева, «На ножах» (1871) Н.С. Лескова, наконец, «Что делать?» (1862-1863) и «Пролог» (1877) Н.Г. Чернышевского. «Накануне» чего, «пролог» к чему? Куда пролагала путь Россия, какие перевалы, обрывы, конфликты лежали на её пути? В каких новых художественных формах, повествовательных структурах выразится кризисное время наследниками Пушкина и Гоголя? Больше всего ожиданий и надежд, исполненных по-разному, было обращено в 1840-1860-е годы (и даже позднее -в 1870-е годы) к таким мастерам прозы, как Иван Александрович Гончаров (1812-1891), создатель трёх монументальных романов. Доныне, вероятно, актуально великое реалистическое (и монументально-символическое) обобщение Гончарова, заклю-чённое в понятиях «Обломовка», «обломовщина»... Известный публицист и философ В.В. Розанов (1851-1919) даже свой очерк о безвольном, бесхребетном, без железа в характерах, Временном правительстве 1917 года назовёт в духе Гончарова «Револю-ционная Обломовка». Обломовщина - если судить только по эпической IX главе романа «Сон Обломова», опубликованной Гончаровым в 1849 году, - это сумеречный портрет духовной пассивности, праздности, боязни деятельной истории, присущей и герою романа, и провинциальной среде, его воспитавшей. Такой стихии сна не знала русская проза! Характер Ильи Ильича Обломова говорит о сложной природе и этого «сна» (застоя), и всей праздности, лежебочества, охватывающего порой Русь: герой и в городе, и в столице, и в чиновничьей среде, внешне суетливой, одержимой авто-матическими страстями карьеризма, испытывает сонное «уга-санье». «...Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцеля-рии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни..» Обломовщина - это и общественное неустройство, застой, жизнь без вдохновляющих ум и чувство событий, скитания человека от одной Обломовки до другого тихого очага, где тоже гаснут порывы к деятель-ности. В сущности, и квартира Обломова в Петербурге, где он общается с внешним миром через слугу Захара, и мещан-ский дом на Выборгской стороне, куда герой переезжает после женитьбы на вдове Пшеницыной, - это очередные, роковые возвращения к укладу Обломовки. Какое изумительное - кошмарное! - постоянство. Но кто противостоит обломовщине? Только ли «отрицате-лен» Илья Ильич Обломов? Западник Штольц не знает ни высоты, ни глубин России, хотя в его практической работе по обустройству страны, подъёму её промышленности, созданию дорог есть ещё отголосок реформ Петра. Он тоже хотел бы - «на высоту уздой железной» Россию поднять на дыбы, изжить Обломовку, а вместе с ней, наверное, и множество прекрасных качеств народного характера.Обломов же - вовсе не заурядный ленивый простак, не воплощение бездельника-мудреца, зарывшего свой талант, не изваяние созерцателя-философа в домашних тапочках, неотделимого от дивана и слуги Захара. Он, видимо без особого расчёта автора, стихийно отобразил какое-то сложное перепутье страны, выразил нежелание России идти целиком путём прагматичного Штольца, строить свою судьбу, растворяясь в чужой мере счастья, успеха, величия. Прежде всего в идеалах стяжания, «деланья денег». Но это решение героя, как и оценка в романе «сна Обломова», когда мерцает отчасти ожидание «райского желанного житья», слож-ное, во всём этом много нерешительности, зыбкого мечтательства. Автор оставляет Обломова во власти мифов и смутных надежд, вечного расчета «на авось». Силу Штольца, заключённую в его узости, односторонности, Обломов никогда принять не может. Но как всё объять, всё вместить, ничего прекрасного не откинуть? Одинок ли был Гончаров на этом перепутье? Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883) - «гений меры», продолживший пушкинские традиции лаконичной прозы, мастер не расползающегося, а «сжимающегося» выражения социальной и лирической темы, убравший в известном смысле границы между романом и повестью, стихотворением и новеллой. Сам писатель достаточно скромно оценивал своё место в русской литературе после Пушкина, Лермонтова и Гоголя: «Я один из писателей междуцарствия - эпохи между Гоголем и будущим главою» (из письма С.Т. Аксакову 1856 г.). В великую летопись русской литературы Тургенев вошёл, конечно, чудесной поэмой о России - сборником новелл (ещё почти получерков в духе тогдашней «натуральной школы») «Записки охотника» (1852) и романом «Отцы и дети» (1862). Для глубокого понимания и ныне интересного конфликта романа «Отцы и дети», и в особенности для понимания главного героя — «нигилиста» (отрицателя всего консервативного, «бунта-ря без знамени», «революционера без революции») Евгения База-рова, следует помнить отзыв Ф.М. Достоевского: « Ну и досталось же ему (Тургеневу. - В.Ч.) за Базарова, беспокойного и тоску-ющего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм» («Зимние заметки о летних впечатлениях», 1863). Под какие бы своды ни вошёл медик Евгений Базаров, они почему-то всякий раз оказываются для него давяще-низкими,стесняющими. Базарову тесно в крохотных комнатках отцов-ского домика, где пуховые постели, громоздкие диваны «съе-дают» всё пространство, он почти как орёл в темнице. Жить можно, лететь некуда. «Он злобно глядел в темноту: воспоми-нания детства не имели власти над ним...» В небольшом доми-ке болтливой статистки от нигилизма Авдотьи Кукшиной, где кипят развязные пошлые речи о браке - «преступление это или предрассудок?» - Базаров тоже сжимается, чтобы не развалить дерзким жестом и этот кукольный дом, и всю игрушечную беседу: «...громко зевнул, встал и, не прощаясь с хозяйкой, вышел вон» (курсив мой. - В.Ч.). В Базарове ожило, заговорило и вольномыслие естествоиспы-тателей, спорящих в лабораториях, и пафос мальчиков-идеалис-тов, недоучившихся, но искренне желающих свергнуть дутые авторитеты. Но почему Базаров так боится стихии красоты, поэзии, Рафаэля и Моцарта? Это объясняет история любви Базарова. Вместе с возникновением этого чувства в нём ожило гамлетовское сомнение во всём: в силах человека, в смысле своего отрицатель-ства, нигилистического вызова. Базаров внезапно становится печальным, видит себя такой же, как и все, крошечной песчин-кой праха, он вспоминает печаль великих французских философов Паскаля и Монтеня: «А я думаю: я вот лежу здесь под сто-гом... Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удаётся про-жить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет... А в этом атоме, в этой математической точке кровь обра-щается, мозг работает, чего-то хочет тоже... Что за безобразие! Что за пустяки!» Это, пожалуй, самый глубокий и интимный «слой» в много-составном духовном мире Базарова. Снова бунт, правда такой печальный, чуждый всякого позёрства. Неизбежность конца, краткость дерзаний и радости, непрочность и хрупкость чело-веческого «я» в океане космоса. Как и кем допущено в мире это «безобразие»? Самое же удивительное, что резко отделило Базарова от нигилистов, его окружавших и грядущих, - это предсмертное бормотание, вырвавшееся из клетки догмы, присяги, из-подформул нигилизма: «Я нужен России... Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продаёт... мясник... постойте, я путаюсь... Тут есть лес...» Это трагедия поверженного титана, одинокого везде, на всём пути, — она гораздо серьёзнее и глубже гибели традиционных романтических героев. Мотив роковой двойственности русского народного характе-ра, самой России - «ты и могучая, ты и бессильная» (Н.А. Некра-сов), «Святая Русь покрыта Русью грешной» (скажет в XX веке М.А. олошин) - будет на многие десятилетия направлением и сферой споров, страстных признаний, диалогов с Русью в твор-честве, публицистике русских писателей. Для Николая Семёновича Лескова (1831-1895) Россия - это земля праведников и подвижников, «очарованных стран-ников», воительниц, людей неистовой страсти. И невозможно вписать лесковского богатыря Ивана Флягина («Очарованный странник», 1873) ни в какую рационально мыслящую партию, группу, «ячейку»: для него жизнь талантливее, ярче, изначальнее любых доктрин и программ. Многое переживший: и ратные подвиги, и очарование красотой цыганки Грушеньки, и страшную экзекуцию, которой его подвергли в плену, герой ищет способ «пострадать за народ». Не за ту или иную группу, «плат-форму», доктрину, а за народ. «Мне за народ очень помереть хочется», - признаётся Флягин, полагая, что в этой смерти он победит своё несовершенство, вечную неправедность, исполнит «наитие вещательного духа». Возвращаясь к мысли Тургенева о литературном междуцарс-твии - после загадочной смерти Гоголя (1852) и до появления Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами» (1855) и «Войной и миром», - следует, конечно, помнить: ни Пуш-кин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Грибоедов вовсе не исчезли из литературного процесса. Да и как забыть, к примеру, «Горе от ума» с его афоризмами, картиной нравов, если автор словно развернул, как на полотне, то, что мудрец Иван Андреевич Крылов ещё прятал в ларчиках, шкатулках своих сценических басен. Не только поэты «пушкинской плеяды», но и прозаики, драматурги второй половины XIX века искали, опираясь на достигну-тое, новые пути обогащения звучности, певучести, предельной гибкости русского литературного языка, способного «и шептать,и греметь, и скрипеть, петь с птицами и шуметь с водопадами, пылать огнём и течь водою» (И.А. Ильин). Язык каждого народа - созидательная сила, внутренний стержень его души, огонь неугасимый - точнейшее доказатель-ство его вечности, реальное опровержение идей «конца исто-рии», наступления унылой «эпохи скуки», однообразия потре-бительских обществ. Русский язык поистине был выстрадан народом в течение веков, он стал «художественной ризой его души и его духа» (И.А. Ильин), самой России в её звуковом, образном обличии. И не случайно именно с русским языком, с «глаголом вечной жизни», неотделимым от чувства совести и сострадания, связано было как бы осеняющее весь золотой век, его послепушкин-скую половину, признание И.С. Тургенева: «Ты один мне под-держка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома (курсив мой. - В.Ч.)! Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» Тургенев словно предвидел наши нынешние боли и тревоги, новые дни сомнений и тягостных раздумий. Писатель ХХ века Л.М. Леонов говорил о народе как о могучем шествии в будущее всех поколений: «Когда народ движется к своим историческим целям, его всегда больше, чем можно сосчитать глазом. Вместе с ним идут духовные предшествен-ники его героев и гениев, создатели его славы... Незримо, нога в ногу, они шагают с нами, и... мы слышим их дыханье». Когда появились первые повести Льва Николаевича Толстого (1828-1910) «Детство» (1852) и «Отрочество» (1854), то именно Тургенев сказал: «Вот, наконец, преемник Гоголя - нисколько на него не похожий, как оно и следовало ожидать» (курсив мой. - В.Ч.). «Война и мир» (1863-1869) - это синтез грандиозной эпопей и семейного романа, далеко ушедший от первоначального замысла произведения, с глубоко обоснованной стройной кон-цепцией истории как реализации стихийной («роевой») жизни человечества. Толстой сравнивает великосветскую толпу, чес - вующую в Москве Багратиона, с природой, с пчелиным ульем, где ничто не выделяется: «. как пчёлы на весеннем пролёте, сновали взад и вперёд».История - итог взаимодействий множества частных и все-общих, часто неосознанных интересов. В сущности, все победы русской армии, народа в войне 1812 года, освещение Толстым Бородинской битвы - это гени-альное исследование писателем именно игры, взаимодействия великих сил и сложных причин. Человеческие судьбы для Толстого - это нити, которые помимо воли и даже свободных решений людей сплетаются, превращаясь в картину прошлого, в которой уже ничего не изменить. В «Войне и мире» неуловимо прочно соединились события и судьбы родовитых дворянских семей, прежде всего родичей Толстого (особенно рода Волконских), его родословная, и летопись страны, что только усилило эпичность великого романа. В доме Ростовых, где выросла главная героиня Наташа, завелась, вопреки войнам, походам, «наполеонизму», царящим в мире, «какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где есть милые, очень молодые девушки». В это же время в усадьбе Болконских совсем другие печали и радос-ти: трудные роды у жены князя Андрея, «одна какая-то общая забота, смягчённость сердца и сознание чего-то великого, непо-стижимого, совершающегося в эту минуту». И вслед за этим - смерть матери младенца: «...вдруг ветер, пахнув холодом, сне-гом, задул свечу» (курсив мой. - В.Ч.)... Князь Андрей во время крещения сына забыл о своих «наполеоновских» порывах: он одобрительно кивнул няне, сообщившей ему, что «брошен-ный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл». И даже то, что «философ и шалун» Пьер Безухов с его сложными духовными скитаниями, с его открытием «идеального» мужика Каратаева стал вдруг в романе одним из доверенных лиц истории, не уменьшило историзма произведения. Это самый подлинный Толстой, великий тайновидец жизни души, эпический летописец богатства и сложности жизни. Русская литература уже нуждалась в таком свободном, ничем не стеснённом, чуждом узкой тенденциозности, «славя-нофильской» или «западнической», эпическом повествовании. Толстой показал также, что есть идеальные русские характе-ры, образцы благороднейшего поведения. Современники, и прежде всего И.С. Тургенев и А.А. Фет, обратили внимание на известный переизбыток в романе философско-исторических рассуждений, в особенности на тол-стовские тезисы о стихийности, «внеразумности» истории. И на чрезмерную идеализацию, превращение в знаковую «философ-скую фигуру», воплощающую русский народ, Платона Кара-таева. Он, данный только через восприятие Пьера Безухова, в обстоятельствах плена, был в избытке «округлён», сделан самодостаточным, самоуспокоенным. Тургеневу не правился также психологический анализ, который составлял основу творческого метода Толстого. Сила же и ори-гинальность таланта автора романа-эпопеи заключались именно в его упикальном умении изображать «диалектику души»! чело-века. И всё же Тургенев высоко ценил Толстого: «Роман Толстого - вещь удивительная... Всё бытовое, описательное, военное - это первый сорт: и подобного Толстому мастера у нас не имеет-ся» (6 марта 1868 года, письмо Я.П. Полонскому). В 1871 году в письме А.А. Фету во время болезни Толстого он подтвердил, что Толстой «единственная надежда нашей осиротевшей литературы». Многократное повторение смыслонесущего слова, уточнение величайшей гуманистической мысли - не соединять в безликое упрощенное целое мир народной простоты, обычаи народной жизни и личностные высокодуховные ценности, не создавать нечто среднеарифметическое, однообразное, а воспроизводить сложное единство, «изначальную приобщённость к народу, к целому», - свидетельства явного обращения Толстого к пуш-кинской русской картине мира. Толстой не заслоняет Наташей Ростовой Элен Безухову, Андреем Болконским капитана Туши-на, чудесным Петей Ростовым вечно самонаблюдающего (и устраивающего себе самоиспытания) Пьера Безухова. Он вписывает эти образы в некое народное целое. И возникает эпопея - «дом из слов, в котором можно жить всем» - вечная, как сама Россия. Идеи Толстого остались в русской культуре. В 1941 году, в час фашистского нашествия, когда возникла угроза Москве, самому бытию русского и других народов России, его однофа-милец, тоже эпический художник Алексей Николаевич Гол-стой (1882-1945), автор романов «Пётр Первый» (1929-1945), «хождение по мукам» (1919-1941), написал: «Родина - это движение народа по своей земле из глубины веков к желанному будущему, в которое он верит... Это - вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неотменимость своего места на земле» (курсив мой. - В.Ч.). Все лучшие произведения русской прозы с началами эпичес-кой прочности, с биением жизни, без её упрощения будут созданы в ХХ веке в русле Л.Н. Толстого: среди них и «Разгром» (1927) А.А. Фадеева, и «Белая гвардия» (1925) М.А. Булгакова, и, конечно, эпопея «Тихий Дон» (1927-1940) М.А. Шолохова. Через всё творчество Л.Н. Толстого проходит тема естественного сопротивления человека любой несвободе, узаконен-ному подавлению, духу неравенства и разобщения людей, стан-дартизации личности. Толстой страшился очерствения живой души, боялся за человека, отрываемого от природы - естественной основы, от чистоты детства! Его лучшие, наиболее свободные герои - а среди них и охотник Ерошка из «Казаков», и Федя Протасов из поздней пьесы «Живой труп», и, конечно, герои «Войны и мира» - ведут духовные сражения за новый тип поведения и мышления, за обновление мира, за «воскреше-ние» человеческого в человеке (тема последнего романа «Вос-кресение», 1899). Писатель учил тому, что знание сердечное - высокое нравственное чувство, вложенное в человека природой, детством, знание, несущее в себе энергию жизни, выше любой книжности, рационального расчета. И потому считал возмож-Золотые» и «серебряные» нити русской литературы Множество жизненных проблем русской истории с её рефор-мами, войнами и революциями во всей полноте отражаются в золотом и Серебряном веках русской литературы. В ней задаются прямые вопросы к вечной Руси, закрытой туманами, скорбью очередного лихолетья, или вопросы к народу, богатырю, ещё спящему («Ты проснёшься ль, исполненный сил» (Н.А. Некра-сов), «Иль у сокола крылья связаны, / Иль пути ему все заказа-ны» (А.В. Кольцов)... Магнетизм русской литературы в уникальных художественных мирах, в их своеобразном взаимодействии, в отражении национального самосознания народа, в утверждении высочай-ших духовных ценностей - самопожертвования, совести, доб-роты, человечности, справедливости... Всё это определяет особую миссию писателя. Прекрасно сказала Марина Цветаева о том, что поэт в России - «эмигрант из Бессмертия во время». В год столетия гибели А.С. Пушкина известный русский философ И.А. Ильин писал о великом даре поэта: «Он (Пуш-кин. - В.Ч.) дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории». Золотой и серебряный «лучи» русской литературы исходят из пушкинского солнечного центра. Эти две блистательные эпохи расцвета русской литературы в своей совокупности обра-зуют на пушкинской основе как бы огромную арку, негасимую радугу, осеняющую всех нас. Именно от Пушкина начинаются миры великих русских писателей. Разве не большими и малыми солнечными центрами были и гениальные, пророческие и исповедальные произведения М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, весь эпический мир Л.Н. Толстого, трагические герои «с признаками великого сердца», одержимые поисками красоты, спасающей жизнь, в романах Ф.М. Достоевского? Разве не продолжает этот ряд А.А. Блок, «дитя добра и света», С.А. Есенин с его песенным лиризмом и М.А. Шолохов, создатель лучшего эпического романа ХХ века «Тихий Дон», драматичнейшие светлые дарования И.А. Бунина, И.С. Шмелё-ва, М.А. Булгакова, А.П. Платонова? Ведь не случайно Максим Горький однажды признался, что «это, знаете ли, страшно хорошо - быть рождённым с солнцем в крови»... Эпоха прозы, сформировавшая и захватившая читатель-ское внимание в XIX веке пафосом борьбы с крепостничеством, с замедлением самого исторического процесса, поражением в Крымской войне 1853—1855 годов, заставила многих талантливых мастеров искать свой путь для России, извлекать из действительности глубинные конфликты, лепить свой образ народа. Обратите внимание на одно только название статьи Н.А. Добро-любова о романе И.С. Тургенева «Накануне» (1860) - «Когда же придёт настоящий день?». Настоящий день, настоящий герой, «луч света»... Всё общество к 1861 году, к моменту отмены крепостного права, жило в состоянии «накануне», задумывалось над вопросом «Что делать?». Добролюбовская статья была манифестом ожидания, тревожного беспокойства за судьбу России. Созвучны ей заглавия многих книг: «Обрыв» (1868) И.А. Гонча-рова, «Отцы и дети» (1862) И.С. Тургенева, «На ножах» (1871) Н.С. Лескова, наконец, «Что делать?» (1862-1863) и «Пролог» (1877) Н.Г. Чернышевского. «Накануне» чего, «пролог» к чему? Куда пролагала путь Россия, какие перевалы, обрывы, конфликты лежали на её пути? В каких новых художественных формах, повествовательных структурах выразится кризисное время наследниками Пушкина и Гоголя? Больше всего ожиданий и надежд, исполненных по-разному, было обращено в 1840-1860-е годы (и даже позднее -в 1870-е годы) к таким мастерам прозы, как Иван Александрович Гончаров (1812-1891), создатель трёх монументальных романов. Доныне, вероятно, актуально великое реалистическое (и монументально-символическое) обобщение Гончарова, заклю-чённое в понятиях «Обломовка», «обломовщина»... Известный публицист и философ В.В. Розанов (1851-1919) даже свой очерк о безвольном, бесхребетном, без железа в характерах, Временном правительстве 1917 года назовёт в духе Гончарова «Револю-ционная Обломовка». Обломовщина - если судить только по эпической IX главе романа «Сон Обломова», опубликованной Гончаровым в 1849 году, - это сумеречный портрет духовной пассивности, праздности, боязни деятельной истории, присущей и герою романа, и провинциальной среде, его воспитавшей. Такой стихии сна не знала русская проза! Характер Ильи Ильича Обломова говорит о сложной природе и этого «сна» (застоя), и всей праздности, лежебочества, охватывающего порой Русь: герой и в городе, и в столице, и в чиновничьей среде, внешне суетливой, одержимой авто-матическими страстями карьеризма, испытывает сонное «уга-санье». «...Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцеля-рии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни..» Обломовщина - это и общественное неустройство, застой, жизнь без вдохновляющих ум и чувство событий, скитания человека от одной Обломовки до другого тихого очага, где тоже гаснут порывы к деятель-ности. В сущности, и квартира Обломова в Петербурге, где он общается с внешним миром через слугу Захара, и мещан-ский дом на Выборгской стороне, куда герой переезжает после женитьбы на вдове Пшеницыной, - это очередные, роковые возвращения к укладу Обломовки. Какое изумительное - кошмарное! - постоянство. Но кто противостоит обломовщине? Только ли «отрицате-лен» Илья Ильич Обломов? Западник Штольц не знает ни высоты, ни глубин России, хотя в его практической работе по обустройству страны, подъёму её промышленности, созданию дорог есть ещё отголосок реформ Петра. Он тоже хотел бы - «на высоту уздой железной» Россию поднять на дыбы, изжить Обломовку, а вместе с ней, наверное, и множество прекрасных качеств народного характера.Обломов же - вовсе не заурядный ленивый простак, не воплощение бездельника-мудреца, зарывшего свой талант, не изваяние созерцателя-философа в домашних тапочках, неотделимого от дивана и слуги Захара. Он, видимо без особого расчёта автора, стихийно отобразил какое-то сложное перепутье страны, выразил нежелание России идти целиком путём прагматичного Штольца, строить свою судьбу, растворяясь в чужой мере счастья, успеха, величия. Прежде всего в идеалах стяжания, «деланья денег». Но это решение героя, как и оценка в романе «сна Обломова», когда мерцает отчасти ожидание «райского желанного житья», слож-ное, во всём этом много нерешительности, зыбкого мечтательства. Автор оставляет Обломова во власти мифов и смутных надежд, вечного расчета «на авось». Силу Штольца, заключённую в его узости, односторонности, Обломов никогда принять не может. Но как всё объять, всё вместить, ничего прекрасного не откинуть? Одинок ли был Гончаров на этом перепутье? Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883) - «гений меры», продолживший пушкинские традиции лаконичной прозы, мастер не расползающегося, а «сжимающегося» выражения социальной и лирической темы, убравший в известном смысле границы между романом и повестью, стихотворением и новеллой. Сам писатель достаточно скромно оценивал своё место в русской литературе после Пушкина, Лермонтова и Гоголя: «Я один из писателей междуцарствия - эпохи между Гоголем и будущим главою» (из письма С.Т. Аксакову 1856 г.). В великую летопись русской литературы Тургенев вошёл, конечно, чудесной поэмой о России - сборником новелл (ещё почти получерков в духе тогдашней «натуральной школы») «Записки охотника» (1852) и романом «Отцы и дети» (1862). Для глубокого понимания и ныне интересного конфликта романа «Отцы и дети», и в особенности для понимания главного героя — «нигилиста» (отрицателя всего консервативного, «бунта-ря без знамени», «революционера без революции») Евгения База-рова, следует помнить отзыв Ф.М. Достоевского: « Ну и досталось же ему (Тургеневу. - В.Ч.) за Базарова, беспокойного и тоску-ющего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм» («Зимние заметки о летних впечатлениях», 1863). Под какие бы своды ни вошёл медик Евгений Базаров, они почему-то всякий раз оказываются для него давяще-низкими,стесняющими. Базарову тесно в крохотных комнатках отцов-ского домика, где пуховые постели, громоздкие диваны «съе-дают» всё пространство, он почти как орёл в темнице. Жить можно, лететь некуда. «Он злобно глядел в темноту: воспоми-нания детства не имели власти над ним...» В небольшом доми-ке болтливой статистки от нигилизма Авдотьи Кукшиной, где кипят развязные пошлые речи о браке - «преступление это или предрассудок?» - Базаров тоже сжимается, чтобы не развалить дерзким жестом и этот кукольный дом, и всю игрушечную беседу: «...громко зевнул, встал и, не прощаясь с хозяйкой, вышел вон» (курсив мой. - В.Ч.). В Базарове ожило, заговорило и вольномыслие естествоиспы-тателей, спорящих в лабораториях, и пафос мальчиков-идеалис-тов, недоучившихся, но искренне желающих свергнуть дутые авторитеты. Но почему Базаров так боится стихии красоты, поэзии, Рафаэля и Моцарта? Это объясняет история любви Базарова. Вместе с возникновением этого чувства в нём ожило гамлетовское сомнение во всём: в силах человека, в смысле своего отрицатель-ства, нигилистического вызова. Базаров внезапно становится печальным, видит себя такой же, как и все, крошечной песчин-кой праха, он вспоминает печаль великих французских философов Паскаля и Монтеня: «А я думаю: я вот лежу здесь под сто-гом... Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удаётся про-жить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет... А в этом атоме, в этой математической точке кровь обра-щается, мозг работает, чего-то хочет тоже... Что за безобразие! Что за пустяки!» Это, пожалуй, самый глубокий и интимный «слой» в много-составном духовном мире Базарова. Снова бунт, правда такой печальный, чуждый всякого позёрства. Неизбежность конца, краткость дерзаний и радости, непрочность и хрупкость чело-веческого «я» в океане космоса. Как и кем допущено в мире это «безобразие»? Самое же удивительное, что резко отделило Базарова от нигилистов, его окружавших и грядущих, - это предсмертное бормотание, вырвавшееся из клетки догмы, присяги, из-подформул нигилизма: «Я нужен России... Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продаёт... мясник... постойте, я путаюсь... Тут есть лес...» Это трагедия поверженного титана, одинокого везде, на всём пути, — она гораздо серьёзнее и глубже гибели традиционных романтических героев. Мотив роковой двойственности русского народного характе-ра, самой России - «ты и могучая, ты и бессильная» (Н.А. Некра-сов), «Святая Русь покрыта Русью грешной» (скажет в XX веке М.А. олошин) - будет на многие десятилетия направлением и сферой споров, страстных признаний, диалогов с Русью в твор-честве, публицистике русских писателей. Для Николая Семёновича Лескова (1831-1895) Россия - это земля праведников и подвижников, «очарованных стран-ников», воительниц, людей неистовой страсти. И невозможно вписать лесковского богатыря Ивана Флягина («Очарованный странник», 1873) ни в какую рационально мыслящую партию, группу, «ячейку»: для него жизнь талантливее, ярче, изначальнее любых доктрин и программ. Многое переживший: и ратные подвиги, и очарование красотой цыганки Грушеньки, и страшную экзекуцию, которой его подвергли в плену, герой ищет способ «пострадать за народ». Не за ту или иную группу, «плат-форму», доктрину, а за народ. «Мне за народ очень помереть хочется», - признаётся Флягин, полагая, что в этой смерти он победит своё несовершенство, вечную неправедность, исполнит «наитие вещательного духа». Возвращаясь к мысли Тургенева о литературном междуцарс-твии - после загадочной смерти Гоголя (1852) и до появления Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами» (1855) и «Войной и миром», - следует, конечно, помнить: ни Пуш-кин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Грибоедов вовсе не исчезли из литературного процесса. Да и как забыть, к примеру, «Горе от ума» с его афоризмами, картиной нравов, если автор словно развернул, как на полотне, то, что мудрец Иван Андреевич Крылов ещё прятал в ларчиках, шкатулках своих сценических басен. Не только поэты «пушкинской плеяды», но и прозаики, драматурги второй половины XIX века искали, опираясь на достигну-тое, новые пути обогащения звучности, певучести, предельной гибкости русского литературного языка, способного «и шептать,и греметь, и скрипеть, петь с птицами и шуметь с водопадами, пылать огнём и течь водою» (И.А. Ильин). Язык каждого народа - созидательная сила, внутренний стержень его души, огонь неугасимый - точнейшее доказатель-ство его вечности, реальное опровержение идей «конца исто-рии», наступления унылой «эпохи скуки», однообразия потре-бительских обществ. Русский язык поистине был выстрадан народом в течение веков, он стал «художественной ризой его души и его духа» (И.А. Ильин), самой России в её звуковом, образном обличии. И не случайно именно с русским языком, с «глаголом вечной жизни», неотделимым от чувства совести и сострадания, связано было как бы осеняющее весь золотой век, его послепушкин-скую половину, признание И.С. Тургенева: «Ты один мне под-держка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома (курсив мой. - В.Ч.)! Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» Тургенев словно предвидел наши нынешние боли и тревоги, новые дни сомнений и тягостных раздумий. Писатель ХХ века Л.М. Леонов говорил о народе как о могучем шествии в будущее всех поколений: «Когда народ движется к своим историческим целям, его всегда больше, чем можно сосчитать глазом. Вместе с ним идут духовные предшествен-ники его героев и гениев, создатели его славы... Незримо, нога в ногу, они шагают с нами, и... мы слышим их дыханье». Когда появились первые повести Льва Николаевича Толстого (1828-1910) «Детство» (1852) и «Отрочество» (1854), то именно Тургенев сказал: «Вот, наконец, преемник Гоголя - нисколько на него не похожий, как оно и следовало ожидать» (курсив мой. - В.Ч.). «Война и мир» (1863-1869) - это синтез грандиозной эпопей и семейного романа, далеко ушедший от первоначального замысла произведения, с глубоко обоснованной стройной кон-цепцией истории как реализации стихийной («роевой») жизни человечества. Толстой сравнивает великосветскую толпу, чес - вующую в Москве Багратиона, с природой, с пчелиным ульем, где ничто не выделяется: «. как пчёлы на весеннем пролёте, сновали взад и вперёд».История - итог взаимодействий множества частных и все-общих, часто неосознанных интересов. В сущности, все победы русской армии, народа в войне 1812 года, освещение Толстым Бородинской битвы - это гени-альное исследование писателем именно игры, взаимодействия великих сил и сложных причин. Человеческие судьбы для Толстого - это нити, которые помимо воли и даже свободных решений людей сплетаются, превращаясь в картину прошлого, в которой уже ничего не изменить. В «Войне и мире» неуловимо прочно соединились события и судьбы родовитых дворянских семей, прежде всего родичей Толстого (особенно рода Волконских), его родословная, и летопись страны, что только усилило эпичность великого романа. В доме Ростовых, где выросла главная героиня Наташа, завелась, вопреки войнам, походам, «наполеонизму», царящим в мире, «какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где есть милые, очень молодые девушки». В это же время в усадьбе Болконских совсем другие печали и радос-ти: трудные роды у жены князя Андрея, «одна какая-то общая забота, смягчённость сердца и сознание чего-то великого, непо-стижимого, совершающегося в эту минуту». И вслед за этим - смерть матери младенца: «...вдруг ветер, пахнув холодом, сне-гом, задул свечу» (курсив мой. - В.Ч.)... Князь Андрей во время крещения сына забыл о своих «наполеоновских» порывах: он одобрительно кивнул няне, сообщившей ему, что «брошен-ный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл». И даже то, что «философ и шалун» Пьер Безухов с его сложными духовными скитаниями, с его открытием «идеального» мужика Каратаева стал вдруг в романе одним из доверенных лиц истории, не уменьшило историзма произведения. Это самый подлинный Толстой, великий тайновидец жизни души, эпический летописец богатства и сложности жизни. Русская литература уже нуждалась в таком свободном, ничем не стеснённом, чуждом узкой тенденциозности, «славя-нофильской» или «западнической», эпическом повествовании. Толстой показал также, что есть идеальные русские характе-ры, образцы благороднейшего поведения. Современники, и прежде всего И.С. Тургенев и А.А. Фет, обратили внимание на известный переизбыток в романе философско-исторических рассуждений, в особенности на тол-стовские тезисы о стихийности, «внеразумности» истории. И на чрезмерную идеализацию, превращение в знаковую «философ-скую фигуру», воплощающую русский народ, Платона Кара-таева. Он, данный только через восприятие Пьера Безухова, в обстоятельствах плена, был в избытке «округлён», сделан самодостаточным, самоуспокоенным. Тургеневу не правился также психологический анализ, который составлял основу творческого метода Толстого. Сила же и ори-гинальность таланта автора романа-эпопеи заключались именно в его упикальном умении изображать «диалектику души»! чело-века. И всё же Тургенев высоко ценил Толстого: «Роман Толстого - вещь удивительная... Всё бытовое, описательное, военное - это первый сорт: и подобного Толстому мастера у нас не имеет-ся» (6 марта 1868 года, письмо Я.П. Полонскому). В 1871 году в письме А.А. Фету во время болезни Толстого он подтвердил, что Толстой «единственная надежда нашей осиротевшей литературы». Многократное повторение смыслонесущего слова, уточнение величайшей гуманистической мысли - не соединять в безликое упрощенное целое мир народной простоты, обычаи народной жизни и личностные высокодуховные ценности, не создавать нечто среднеарифметическое, однообразное, а воспроизводить сложное единство, «изначальную приобщённость к народу, к целому», - свидетельства явного обращения Толстого к пуш-кинской русской картине мира. Толстой не заслоняет Наташей Ростовой Элен Безухову, Андреем Болконским капитана Туши-на, чудесным Петей Ростовым вечно самонаблюдающего (и устраивающего себе самоиспытания) Пьера Безухова. Он вписывает эти образы в некое народное целое. И возникает эпопея - «дом из слов, в котором можно жить всем» - вечная, как сама Россия. Идеи Толстого остались в русской культуре. В 1941 году, в час фашистского нашествия, когда возникла угроза Москве, самому бытию русского и других народов России, его однофа-милец, тоже эпический художник Алексей Николаевич Гол-стой (1882-1945), автор романов «Пётр Первый» (1929-1945), «хождение по мукам» (1919-1941), написал: «Родина - это движение народа по своей земле из глубины веков к желанному будущему, в которое он верит... Это - вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неотменимость своего места на земле» (курсив мой. - В.Ч.). Все лучшие произведения русской прозы с началами эпичес-кой прочности, с биением жизни, без её упрощения будут созданы в ХХ веке в русле Л.Н. Толстого: среди них и «Разгром» (1927) А.А. Фадеева, и «Белая гвардия» (1925) М.А. Булгакова, и, конечно, эпопея «Тихий Дон» (1927-1940) М.А. Шолохова. Через всё творчество Л.Н. Толстого проходит тема естественного сопротивления человека любой несвободе, узаконен-ному подавлению, духу неравенства и разобщения людей, стан-дартизации личности. Толстой страшился очерствения живой души, боялся за человека, отрываемого от природы - естественной основы, от чистоты детства! Его лучшие, наиболее свободные герои - а среди них и охотник Ерошка из «Казаков», и Федя Протасов из поздней пьесы «Живой труп», и, конечно, герои «Войны и мира» - ведут духовные сражения за новый тип поведения и мышления, за обновление мира, за «воскреше-ние» человеческого в человеке (тема последнего романа «Вос-кресение», 1899). Писатель учил тому, что знание сердечное - высокое нравственное чувство, вложенное в человека природой, детством, знание, несущее в себе энергию жизни, выше любой книжности, рационального расчета. И потому считал возмож-Золотые» и «серебряные»нити русской литературыМножество жизненных проблем русской истории с её рефор-мами, войнами и революциями во всей полноте отражаются в золотом и Серебряном веках русской литературы. В ней задаются прямые вопросы к вечной Руси, закрытой туманами, скорбью очередного лихолетья, или вопросы к народу, богатырю, ещё спящему («Ты проснёшься ль, исполненный сил» (Н.А. Некра-сов), «Иль у сокола крылья связаны, / Иль пути ему все заказа-ны» (А.В. Кольцов)...Магнетизм русской литературы в уникальных художественных мирах, в их своеобразном взаимодействии, в отражении национального самосознания народа, в утверждении высочай-ших духовных ценностей - самопожертвования, совести, доб-роты, человечности, справедливости... Всё это определяет особую миссию писателя. Прекрасно сказала Марина Цветаева о том, что поэт в России - «эмигрант из Бессмертия во время».В год столетия гибели А.С. Пушкина известный русский философ И.А. Ильин писал о великом даре поэта: «Он (Пуш-кин. - В.Ч.) дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории».Золотой и серебряный «лучи» русской литературы исходят из пушкинского солнечного центра. Эти две блистательные эпохи расцвета русской литературы в своей совокупности обра-зуют на пушкинской основе как бы огромную арку, негасимую радугу, осеняющую всех нас. Именно от Пушкина начинаются миры великих русских писателей.Разве не большими и малыми солнечными центрами были и гениальные, пророческие и исповедальные произведения М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, весь эпический мир Л.Н. Толстого, трагические герои «с признаками великого сердца», одержимые поисками красоты, спасающей жизнь, в романах Ф.М. Достоевского?Разве не продолжает этот ряд А.А. Блок, «дитя добра и света», С.А. Есенин с его песенным лиризмом и М.А. Шолохов, создатель лучшего эпического романа ХХ века «Тихий Дон», драматичнейшие светлые дарования И.А. Бунина, И.С. Шмелё-ва, М.А. Булгакова, А.П. Платонова? Ведь не случайно Максим Горький однажды признался, что «это, знаете ли, страшно хорошо - быть рождённым с солнцем в крови»...Эпоха прозы, сформировавшая и захватившая читатель-ское внимание в XIX веке пафосом борьбы с крепостничеством, с замедлением самого исторического процесса, поражением в Крымской войне 1853—1855 годов, заставила многих талантливых мастеров искать свой путь для России, извлекать из действительности глубинные конфликты, лепить свой образ народа.Обратите внимание на одно только название статьи Н.А. Добро-любова о романе И.С. Тургенева «Накануне» (1860) - «Когда же придёт настоящий день?». Настоящий день, настоящий герой, «луч света»... Всё общество к 1861 году, к моменту отмены крепостного права, жило в состоянии «накануне», задумывалось над вопросом «Что делать?». Добролюбовская статья была манифестом ожидания, тревожного беспокойства за судьбу России.Созвучны ей заглавия многих книг: «Обрыв» (1868) И.А. Гонча-рова, «Отцы и дети» (1862) И.С. Тургенева, «На ножах» (1871) Н.С. Лескова, наконец, «Что делать?» (1862-1863) и «Пролог»(1877) Н.Г. Чернышевского. «Накануне» чего, «пролог» к чему?Куда пролагала путь Россия, какие перевалы, обрывы, конфликты лежали на её пути? В каких новых художественных формах, повествовательных структурах выразится кризисное время наследниками Пушкина и Гоголя?Больше всего ожиданий и надежд, исполненных по-разному, было обращено в 1840-1860-е годы (и даже позднее -в 1870-е годы) к таким мастерам прозы, как Иван Александрович Гончаров (1812-1891), создатель трёх монументальных романов.Доныне, вероятно, актуально великое реалистическое (и монументально-символическое) обобщение Гончарова, заклю-чённое в понятиях «Обломовка», «обломовщина»... Известный публицист и философ В.В. Розанов (1851-1919) даже свой очерк о безвольном, бесхребетном, без железа в характерах, Временном правительстве 1917 года назовёт в духе Гончарова «Револю-ционная Обломовка».Обломовщина - если судить только по эпической IX главе романа «Сон Обломова», опубликованной Гончаровым в 1849 году, - это сумеречный портрет духовной пассивности, праздности, боязни деятельной истории, присущей и герою романа, и провинциальной среде, его воспитавшей.Такой стихии сна не знала русская проза!Характер Ильи Ильича Обломова говорит о сложной природе и этого «сна» (застоя), и всей праздности, лежебочества, охватывающего порой Русь: герой и в городе, и в столице, и в чиновничьей среде, внешне суетливой, одержимой авто-матическими страстями карьеризма, испытывает сонное «уга-санье». «...Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцеля-рии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни..» Обломовщина - это и общественное неустройство, застой, жизнь без вдохновляющих ум и чувство событий, скитания человека от одной Обломовки до другого тихого очага, где тоже гаснут порывы к деятель-ности. В сущности, и квартира Обломова в Петербурге, где он общается с внешним миром через слугу Захара, и мещан-ский дом на Выборгской стороне, куда герой переезжает после женитьбы на вдове Пшеницыной, - это очередные, роковые возвращения к укладу Обломовки. Какое изумительное - кошмарное! - постоянство.Но кто противостоит обломовщине? Только ли «отрицате-лен» Илья Ильич Обломов?Западник Штольц не знает ни высоты, ни глубин России, хотя в его практической работе по обустройству страны, подъёму её промышленности, созданию дорог есть ещё отголосок реформ Петра. Он тоже хотел бы - «на высоту уздой железной» Россию поднять на дыбы, изжить Обломовку, а вместе с ней, наверное, и множество прекрасных качеств народного характера.Обломов же - вовсе не заурядный ленивый простак, не воплощение бездельника-мудреца, зарывшего свой талант, не изваяние созерцателя-философа в домашних тапочках, неотделимого от дивана и слуги Захара. Он, видимо без особого расчёта автора, стихийно отобразил какое-то сложное перепутье страны, выразил нежелание России идти целиком путём прагматичного Штольца, строить свою судьбу, растворяясь в чужой мере счастья, успеха, величия. Прежде всего в идеалах стяжания, «деланья денег». Но это решение героя, как и оценка в романе «сна Обломова», когда мерцает отчасти ожидание «райского желанного житья», слож-ное, во всём этом много нерешительности, зыбкого мечтательства.Автор оставляет Обломова во власти мифов и смутных надежд, вечного расчета «на авось». Силу Штольца, заключённую в его узости, односторонности, Обломов никогда принять не может. Но как всё объять, всё вместить, ничего прекрасного не откинуть?Одинок ли был Гончаров на этом перепутье?Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883) - «гений меры», продолживший пушкинские традиции лаконичной прозы, мастер не расползающегося, а «сжимающегося» выражения социальной и лирической темы, убравший в известном смысле границы между романом и повестью, стихотворением и новеллой.Сам писатель достаточно скромно оценивал своё место в русской литературе после Пушкина, Лермонтова и Гоголя:«Я один из писателей междуцарствия - эпохи между Гоголем и будущим главою» (из письма С.Т. Аксакову 1856 г.).В великую летопись русской литературы Тургенев вошёл, конечно, чудесной поэмой о России - сборником новелл (ещё почти получерков в духе тогдашней «натуральной школы»)«Записки охотника» (1852) и романом «Отцы и дети» (1862).Для глубокого понимания и ныне интересного конфликта романа «Отцы и дети», и в особенности для понимания главного героя — «нигилиста» (отрицателя всего консервативного, «бунта-ря без знамени», «революционера без революции») Евгения База-рова, следует помнить отзыв Ф.М. Достоевского: « Ну и досталось же ему (Тургеневу. - В.Ч.) за Базарова, беспокойного и тоску-ющего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм» («Зимние заметки о летних впечатлениях», 1863).Под какие бы своды ни вошёл медик Евгений Базаров, они почему-то всякий раз оказываются для него давяще-низкими,стесняющими.Базарову тесно в крохотных комнатках отцов-ского домика, где пуховые постели, громоздкие диваны «съе-дают» всё пространство, он почти как орёл в темнице. Жить можно, лететь некуда. «Он злобно глядел в темноту: воспоми-нания детства не имели власти над ним...» В небольшом доми-ке болтливой статистки от нигилизма Авдотьи Кукшиной, где кипят развязные пошлые речи о браке - «преступление это или предрассудок?» - Базаров тоже сжимается, чтобы не развалить дерзким жестом и этот кукольный дом, и всю игрушечную беседу: «...громко зевнул, встал и, не прощаясь с хозяйкой, вышел вон» (курсив мой. - В.Ч.).В Базарове ожило, заговорило и вольномыслие естествоиспы-тателей, спорящих в лабораториях, и пафос мальчиков-идеалис-тов, недоучившихся, но искренне желающих свергнуть дутые авторитеты.Но почему Базаров так боится стихии красоты, поэзии, Рафаэля и Моцарта? Это объясняет история любви Базарова. Вместе с возникновением этого чувства в нём ожило гамлетовское сомнение во всём: в силах человека, в смысле своего отрицатель-ства, нигилистического вызова. Базаров внезапно становится печальным, видит себя такой же, как и все, крошечной песчин-кой праха, он вспоминает печаль великих французских философов Паскаля и Монтеня: «А я думаю: я вот лежу здесь под сто-гом... Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удаётся про-жить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет... А в этом атоме, в этой математической точке кровь обра-щается, мозг работает, чего-то хочет тоже... Что за безобразие!Что за пустяки!»Это, пожалуй, самый глубокий и интимный «слой» в много-составном духовном мире Базарова. Снова бунт, правда такой печальный, чуждый всякого позёрства. Неизбежность конца, краткость дерзаний и радости, непрочность и хрупкость чело-веческого «я» в океане космоса. Как и кем допущено в мире это «безобразие»?Самое же удивительное, что резко отделило Базарова от нигилистов, его окружавших и грядущих, - это предсмертное бормотание, вырвавшееся из клетки догмы, присяги, из-подформул нигилизма: «Я нужен России... Нет, видно, не нужен.Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продаёт... мясник... постойте, я путаюсь... Тут есть лес...»Это трагедия поверженного титана, одинокого везде, на всём пути, — она гораздо серьёзнее и глубже гибели традиционных романтических героев.Мотив роковой двойственности русского народного характе-ра, самой России - «ты и могучая, ты и бессильная» (Н.А. Некра-сов), «Святая Русь покрыта Русью грешной» (скажет в XX веке М.А. олошин) - будет на многие десятилетия направлением и сферой споров, страстных признаний, диалогов с Русью в твор-честве, публицистике русских писателей.Для Николая Семёновича Лескова (1831-1895) Россия - это земля праведников и подвижников, «очарованных стран-ников», воительниц, людей неистовой страсти. И невозможно вписать лесковского богатыря Ивана Флягина («Очарованный странник», 1873) ни в какую рационально мыслящую партию, группу, «ячейку»: для него жизнь талантливее, ярче, изначальнее любых доктрин и программ. Многое переживший: и ратные подвиги, и очарование красотой цыганки Грушеньки, и страшную экзекуцию, которой его подвергли в плену, герой ищет способ «пострадать за народ». Не за ту или иную группу, «плат-форму», доктрину, а за народ. «Мне за народ очень помереть хочется», - признаётся Флягин, полагая, что в этой смерти он победит своё несовершенство, вечную неправедность, исполнит «наитие вещательного духа».Возвращаясь к мысли Тургенева о литературном междуцарс-твии - после загадочной смерти Гоголя (1852) и до появления Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами» (1855) и «Войной и миром», - следует, конечно, помнить: ни Пуш-кин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Грибоедов вовсе не исчезли из литературного процесса. Да и как забыть, к примеру, «Горе от ума» с его афоризмами, картиной нравов, если автор словно развернул, как на полотне, то, что мудрец Иван Андреевич Крылов ещё прятал в ларчиках, шкатулках своих сценических басен.Не только поэты «пушкинской плеяды», но и прозаики, драматурги второй половины XIX века искали, опираясь на достигну-тое, новые пути обогащения звучности, певучести, предельной гибкости русского литературного языка, способного «и шептать,и греметь, и скрипеть, петь с птицами и шуметь с водопадами, пылать огнём и течь водою» (И.А. Ильин).Язык каждого народа - созидательная сила, внутренний стержень его души, огонь неугасимый - точнейшее доказатель-ство его вечности, реальное опровержение идей «конца исто-рии», наступления унылой «эпохи скуки», однообразия потре-бительских обществ.Русский язык поистине был выстрадан народом в течение веков, он стал «художественной ризой его души и его духа» (И.А. Ильин), самой России в её звуковом, образном обличии.И не случайно именно с русским языком, с «глаголом вечной жизни», неотделимым от чувства совести и сострадания, связано было как бы осеняющее весь золотой век, его послепушкин-скую половину, признание И.С. Тургенева: «Ты один мне под-держка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома (курсив мой. - В.Ч.)! Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»Тургенев словно предвидел наши нынешние боли и тревоги, новые дни сомнений и тягостных раздумий.Писатель ХХ века Л.М. Леонов говорил о народе как о могучем шествии в будущее всех поколений: «Когда народ движется к своим историческим целям, его всегда больше, чем можно сосчитать глазом. Вместе с ним идут духовные предшествен-ники его героев и гениев, создатели его славы... Незримо, нога в ногу, они шагают с нами, и... мы слышим их дыханье».Когда появились первые повести Льва Николаевича Толстого (1828-1910) «Детство» (1852) и «Отрочество» (1854), то именно Тургенев сказал: «Вот, наконец, преемник Гоголя - нисколько на него не похожий, как оно и следовало ожидать» (курсив мой. - В.Ч.).«Война и мир» (1863-1869) - это синтез грандиозной эпопей и семейного романа, далеко ушедший от первоначального замысла произведения, с глубоко обоснованной стройной кон-цепцией истории как реализации стихийной («роевой») жизни человечества. Толстой сравнивает великосветскую толпу, чес - вующую в Москве Багратиона, с природой, с пчелиным ульем, где ничто не выделяется: «. как пчёлы на весеннем пролёте, сновали взад и вперёд».История - итог взаимодействий множества частных и все-общих, часто неосознанных интересов.В сущности, все победы русской армии, народа в войне 1812 года, освещение Толстым Бородинской битвы - это гени-альное исследование писателем именно игры, взаимодействия великих сил и сложных причин.Человеческие судьбы для Толстого - это нити, которые помимо воли и даже свободных решений людей сплетаются, превращаясь в картину прошлого, в которой уже ничего не изменить.В «Войне и мире» неуловимо прочно соединились события и судьбы родовитых дворянских семей, прежде всего родичей Толстого (особенно рода Волконских), его родословная, и летопись страны, что только усилило эпичность великого романа.В доме Ростовых, где выросла главная героиня Наташа, завелась, вопреки войнам, походам, «наполеонизму», царящим в мире, «какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где есть милые, очень молодые девушки». В это же время в усадьбе Болконских совсем другие печали и радос-ти: трудные роды у жены князя Андрея, «одна какая-то общая забота, смягчённость сердца и сознание чего-то великого, непо-стижимого, совершающегося в эту минуту». И вслед за этим - смерть матери младенца: «...вдруг ветер, пахнув холодом, сне-гом, задул свечу» (курсив мой. - В.Ч.)... Князь Андрей во время крещения сына забыл о своих «наполеоновских» порывах: он одобрительно кивнул няне, сообщившей ему, что «брошен-ный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл».И даже то, что «философ и шалун» Пьер Безухов с его сложными духовными скитаниями, с его открытием «идеального» мужика Каратаева стал вдруг в романе одним из доверенных лиц истории, не уменьшило историзма произведения.Это самый подлинный Толстой, великий тайновидец жизни души, эпический летописец богатства и сложности жизни.Русская литература уже нуждалась в таком свободном, ничем не стеснённом, чуждом узкой тенденциозности, «славя-нофильской» или «западнической», эпическом повествовании.Толстой показал также, что есть идеальные русские характе-ры, образцы благороднейшего поведения.Современники, и прежде всего И.С. Тургенев и А.А. Фет, обратили внимание на известный переизбыток в  романе философско-исторических рассуждений, в особенности на тол-стовские тезисы о стихийности, «внеразумности» истории. И на чрезмерную идеализацию, превращение в знаковую «философ-скую фигуру», воплощающую русский народ, Платона Кара-таева. Он, данный только через восприятие Пьера Безухова, в обстоятельствах плена, был в избытке «округлён», сделан самодостаточным, самоуспокоенным.Тургеневу не правился также психологический анализ, который составлял основу творческого метода Толстого. Сила же и ори-гинальность таланта автора романа-эпопеи заключались именно в его упикальном умении изображать «диалектику души»! чело-века. И всё же Тургенев высоко ценил Толстого: «Роман Толстого - вещь удивительная... Всё бытовое, описательное, военное - это первый сорт: и подобного Толстому мастера у нас не имеет-ся» (6 марта 1868 года, письмо Я.П. Полонскому). В 1871 году в письме А.А. Фету во время болезни Толстого он подтвердил, что Толстой «единственная надежда нашей осиротевшей литературы».Многократное повторение смыслонесущего слова, уточнение величайшей гуманистической мысли - не соединять в безликое упрощенное целое мир народной простоты, обычаи народной жизни и личностные высокодуховные ценности, не создавать нечто среднеарифметическое, однообразное, а воспроизводить сложное единство, «изначальную приобщённость к народу, к целому», - свидетельства явного обращения Толстого к пуш-кинской русской картине мира. Толстой не заслоняет Наташей Ростовой Элен Безухову, Андреем Болконским капитана Туши-на, чудесным Петей Ростовым вечно самонаблюдающего (и устраивающего себе самоиспытания) Пьера Безухова. Он вписывает эти образы в некое народное целое. И возникает эпопея - «дом из слов, в котором можно жить всем» - вечная, как сама Россия.Идеи Толстого остались в русской культуре. В 1941 году, в час фашистского нашествия, когда возникла угроза Москве, самому бытию русского и других народов России, его однофа-милец, тоже эпический художник Алексей Николаевич Гол-стой (1882-1945), автор романов «Пётр Первый» (1929-1945), «хождение по мукам» (1919-1941), написал: «Родина - это движение народа по своей земле из глубины веков к желанному будущему, в которое он верит... Это - вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неотменимость своего места на земле» (курсив мой. - В.Ч.).Все лучшие произведения русской прозы с началами эпичес-кой прочности, с биением жизни, без её упрощения будут созданы в ХХ веке в русле Л.Н. Толстого: среди них и «Разгром»(1927) А.А. Фадеева, и «Белая гвардия» (1925) М.А. Булгакова, и, конечно, эпопея «Тихий Дон» (1927-1940) М.А. Шолохова.Через всё творчество Л.Н. Толстого проходит тема естественного сопротивления человека любой несвободе, узаконен-ному подавлению, духу неравенства и разобщения людей, стан-дартизации личности. Толстой страшился очерствения живой души, боялся за человека, отрываемого от природы - естественной основы, от чистоты детства! Его лучшие, наиболее свободные герои - а среди них и охотник Ерошка из «Казаков», и Федя Протасов из поздней пьесы «Живой труп», и, конечно, герои «Войны и мира» - ведут духовные сражения за новый тип поведения и мышления, за обновление мира, за «воскреше-ние» человеческого в человеке (тема последнего романа «Вос-кресение», 1899). Писатель учил тому, что знание сердечное - высокое нравственное чувство, вложенное в человека природой, детством, знание, несущее в себе энергию жизни, выше любой книжности, рационального расчета. И потому считал возмож-ным...учиться у крестьянских детей! Эта «учёба» приближает человека к мысли: надо жить не для «нужды» (т.е. ради потре-бительства), а для «души», снимая противоречия между досадной краткостью, конечностью человеческой жизни и бесконечностью великого процесса всеобщей жизни.Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881) ставит своих героев в самые тяжёлые, неимоверно трудные положения, и тогда выявляются такие стороны мысли и характера, которые в обычных условиях нельзя обнаружить. В его романах навсегда увлекает захваченность того или иного персонажа идеей, замыслом, даже безумием принятого, правда не без сомнений, решения. Сами голоса героев писателя - это «идеологические голоса» (М.М. Бахтин), голоса спорщиков, оппонентов, чувст-вующих чужое слово, свою же неправоту, зыбкость своей воли.«Не вы съели идею, а она вас съела», - говорит один из персонажей романа «Бесы». Отсюда, вероятно, такая высокая «темпе-ратура» слова — в спорах, в монологах, в сновидениях, в состояниях его героев. «Лицо его было мокро от слёз», «взор и мысль просили простору», «не веселья жажду, а скорби и слёз»; «она была в каком-то забыть»; «он шёл, смотря кругом рассеянно и злобно»; «выпил залпом, как будто потушил огонь в груди»; «да, замочился... я весь в крови!» — это всё состояния и их воплощение в слове в «Преступлении и наказании». Продолжить этот ряд «чрезмерных», порой на грани отчаяния и смерти состояний можно при чтении и других произведений писателя.В романе «Преступление и наказание» (1866) идея преступ-ления во имя какого-то умозрительного блага человечества, во имя «проклятой мечты», которую и исполнить страшно, и отречься от которой для героя невозможно, - эта идея предстала как страшная крестная ноша для нищего студента Родиона Расколь-никова. Ему отвратительно представить, что он вообще возьмёт топор, станет бить по голове старуху процентщицу, но он чувст-вует, что «нет у него более свободы рассудка». «Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в него втягивать».Своеобразный приём «идеологического преступления», обострённое восприятие и познание мира героем в свете добровольно свершённого или задуманного преступления на идейной, так сказать, почве и составляет душу «жестокого эксперименти-рования». «Цвет преступления» имел у Достоевского множество оттенков, которые тесно связаны с мировоззренческой эволюцией писателя. Но чаще всего герои связаны, как Раскольников и Ставрогин, прямо или, как Иван Карамазов, косвенно прово-кационной позицией любопытствующего наблюдателя.У жас одиночества Родиона Раскольникова, разобщённости людей Достоевский раскрывает особенно последовательно.И как психологически глубоко, тонко проанализированы все оттенки чувств Раскольникова! Пока преступление впереди, оно и мучает, и манит, даже завораживает героя, сулит призрачное величие, взлёт над обычными людьми, демонстрацию смелости, необычности. Но преступление оборачивается натуралистичес-кой тошнотворной изнанкой. Он даже не берёт тех денег, ради которых всё случилось, ощущает весь ужас содеянного, отрезв-ление, бегство в пустоту...Достоевский, заглядывая в человеческую душу, необычайно удлинил психологические «тени» страдания, мук, - человечество впервые увидело благодаря ему, как глубоко, многообраз-но, «изобретательно» может быть унижен и оскорблён человек.Страдающий герой позволил ему заглянуть в сущий ад души, ад ума, ад голода нравственного, в который не заглядывал до него никто. Все виды этого ада — от безверия и одиночества, от деморализации Свидригайлова, Ставрогина до мук духовного самоистязания Ивана Карамазова и тайн израненной совести Раскольникова - познал писатель. И в эти бездны страдания он заглядывал с одинаково напряжённым интересом.Одним из главнейших моментов общего движения русской художественной мысли (вовсе не одной социально-политической публицистики!) стала в пореформенной России сатира Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (1826-1887). Начавший свой творческий путь в 1856 году книгой «Губернские очер-ки» (подписанной псевдонимом Н.Щедрин), великий сатирик, многие годы занимавший высокие административные посты в русской глубинке, создал уникальнейшие, чисто русские образцы сатирического творчества с элементами гоголевского «смеха сквозь слёзы» и совершенно особой верой в миссию русской интеллигенции. «Интеллигенция наша... ниоткуда не защище-на; не будь интеллигенции, мы не имели бы понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом обра-зе», - признавался автор таких сатирических шедевров, как «История одного города» (1869-1870), «Помпадуры и пом-падурши» (1864-1874), роман «Господа Головлёвы» (1875-1880) и знаменитые «Сказки» (1883-1886).Боль, тревога за Россию, сострадание к обитателям симво-лического города Глупова («История одного города»), к столь же символическому «Коняге» (народу с его непробуждёнными талантами и достоинством) проявляется на фоне сатирическо-го, гротескного исследования действительности.Сатира в чистом виде - это, как известно, мир негативного, мир антиценностей, достойных только обличения, гротеска, горького и горестного смеха. Это экспозиция уродств, зла, нелепостей и пороков, «вывихов» и курьёзов времени и истории в ирони-ческом освещении и карикатурно-аллегорическом преломлении ситуаций и характеров. «История одного города» - это сати- смех над безголовыми временщиками-властителями условного города Глупова со всем убожеством управления, волюнтаристского жизнестроительства. «Формулы власти» и «тексты власти» сузились в одном из самых пустоголовых из них — градоначальнике Брудастом (Органчике) - до двух «музыкальных пьес»: «Разорю!» и «Не потерплю!». Идеалом человеческого общежития для другого - Угрюм-Бурчеева (пря-мой намёк на временщика Аракчеева. - В.Ч.) - стали пустыня и... казарма с её духом прямолинейности (улицы - это роты!), одинаковым цветом домов, боем барабана.Названия последующих сатирических книг Салтыкова-Щед-рина («Помпадуры и помпадурши», «В среде умеренности и аккуратности») придавали глубину сатирической мысли пи-сателя.Однако при всей ненависти к органчикам, к помпадурам у власти (как слитно звучат в «помпадурах» корни слов «помпезный» и «дурной»! - В.Ч.) великий сатирик, создавший на склоне лет «Сказки», не скрывал и других чувств, он говорил о себе: «Люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России». Благодаря этой ноте — горечи, боли, сострадания, любви к России - и в «Исто-рии одного города» возникает образ народа («громадины»), ошеломлённого, обманутого, образ, который гораздо крупнее и выше всех горделивых ничтожеств, «счастливчиков» у власти.Какой-то мистический вихрь, когда «север потемнел и покрыл-ся тучами», а из этих туч «неслось на город: не то ливень, не то смерч», остановил бег глуповского (и глупого!) времени.А в сказке-аллегории «Коняга» рядом с символическимКонягой, изработавшимся на пашне и в дороге, родственным некрасовской кляче Саврасушке, нередко возникает чисто гого-левский лирический образ необъятного простора, дали, полей:«Нет конца полям; всю ширь и даль они заполонили; даже там, где земля с небом слилась, и там всё поля... Из века в весказоч-неет грозная, неподвижная громада полей, словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена?Кто вызовет её на свет?»Неудивительно, что такие великие современники М.Е. Сал-лыкова-Щедрина, как Н.А. Некрасов, И.С. Тургенев, А.И. Герцен, Л.Н. Толстой, восхищались этой трагической сердечностью сати-рика, его мечтой о народе-богатыре, который избавится от всех захребетников, паразитов, «премудрых пискарей», «пустоплясов».Можно ли сказать о литературе 1840-1870-х годов как об эпохе прозы? Не лучше ли видеть их, поэзии и прозы, взаимо-действие?Не одна полная тревог душа словно мечется, ропщет за каждой строкой гениальных поэтов Фёдора Ивановича Тютчева(1803-1873) и Афанасия Афанасьевича Фета (1820-1892).В их поэзии лирическое «я», ранее у романтиков свидетель-ствовавшее только о крайне резком, неповторимом состоянии индивидуального сознания, не просто расширило горизонты лиризма, обрело часто беспредельную «лирическую дерзость» (слова Л.Н.Толстого о Фете), но и психологическую сложность лирических интуиций и ассоциаций, сгущённость пережива-ний во времени. Оно всё чаще стало объединять в лирическом настроении читателя и поэта, говорящего и внемлющего, выражать общие их страдания и стремления.Тютчев с детства встречал в домашнем окружении многих культурнейших людей России, в том числе поэта В.А. Жуковско-го, он рано начал переводить и писать стихи, овладел несколькими европейскими языками. Поэт верил, что на мировой чаше весов Россия как объединитель славянства, носитель высоких нравственных качеств перевесит всё. А единственной революцией, кото-Рую, по его шутливому замечанию, он признаёт, является... весна!И эта «весна» - свежесть, молодость - свидетельство нравственной мощи России, которую Царь Небесный, т.е. Христос, «исхо-дил благословляя», даст отпор разрушительным силам европей-ских буржуазных революций, определит судьбы мира. В поэзии Тютчева центральной темой было единство всемирной жизни, единство природной и душевно-эмоциональной жизни человека.Высшее счастье для человека: «И жизни божеско-всемирной / Хотя б на миг причастен будь». Эта причастность - мучительное состояние. Поэт верил, что человек, «мыслящий тростник», живёт в вечной тревоге между земным и небесным мирами:О вещая душа моя!О сердце, полное тревоги, -О, как ты бьёшься на пороге -Как бы двойного бытия!..«О вещая душа моя...», 1855В циклах о любви, в частности в «денисьевском» цикле (обращённом к Е.А. Денисьевой), поэт говорит о разрушительной и возвышающей силе любви, о том, что «в полной слепо-те страстей» человек нередко губит то, что «сердцу нашему милей». Жемчужинами русского романса стали стихотворенияТютчева «Я встретил вас...», «Я помню время золотое...».Не менее музыкален и проникновенно лиричен в своих творениях Фет, чьи поэтические шедевры поражают художни-ческой дерзостью и особой экспрессией в изображении особых состояний мира и человека:Прозвучало над ясной рекою,Прозвенело в померкшем лугу,Прокатилось над рощей немою,Засветилось на том берегу.«Вечер» <1855>Служение «культу мгновения», способность запечатлеть жизнь в её вершинных проявлениях делают Фета подлинным певцом света и радости.С особой силой единение поэта и читателя, чувство своего присутствия во многих душах, чувство всего «горизонта ожида-ний» читателей от поэта выразил Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877). Его творчество (поэмы «Мороз, Красный нос», 1863-1864; «Русские женщины», 1872-1873; эпичес-кая поэма-роман «Кому на Руси жить хорошо», 1865-1877) во многом стало проявлением русского нравственного сознания.Некрасов, прошедший школу жизни в петербургских трущобах («углах») с непрерывным подённым трудом нищего сочинителя-разночинца, усвоивший бытописательский опыт художников «натуральной школы», а затем и уроки революционных демократов, называл свою лиру «карающей», чуждой всем «незлобивым поэтам». Он отрёкся даже от своего кре-постнического прошлого: «Хлеб полей, возделанных рабами, / Нейдёт мне в прок». Это был шаг к подлинной свободе, к истинной любви к родине. Вероятно, вечно актуальными будут строки поэта, звавшего различать деятельную, высоконравственную любовь к родине, к глубинной России, где «трудно дышится, где горе слышится», и поверхностный шум газетчиков, заказных либералов, псевдопатриотов. Как иронично само слово «витии», отнесённое к столичным мастерам словесных войн:В столицах шум - гремят витии,Бичуя рабство, зло и ложь, А там, во глубине России, Что там? Бог знает... не поймёшь.В атмосфере идейно-политической борьбы 1860-х годов по-разному, часто даже враждебно, складывались отношения Некрасова, редактора революционно-демократического журнала «Современник» (его ближайшими сотрудниками были Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов) с Тургене-вым, Л.Н. Толстым, Островским, Достоевским. Многие из них (например, Лесков) надолго уходили из журнала, но всегда они были справедливы в оценке заслуг поэта и редактора. Для его творчества характерны отказ от риторики и фразёрства, обращение к народной речи, к реальным впечатлениям.Он отринул из души, из строения фраз, рождающих стиль, всё украшающее, всё «лепное», всё, что приглушает пламя сочувствия или боли.Он находил свою интонацию боли и сострадания:Что ты жадно глядишь на дорогуВ стороне от весёлых подруг.Знать, забило сердечко тревогу -Всё лицо твоё вспыхнуло вдруг.(Курсив мой. - В. Ч.)Тройка, 1846«Жадно глядишь», «забило сердечко тревогу», «лицо твоё вспыхнуло вдруг»... Это крайности эмоционального состояния.Мчащаяся тройка, весть о возможном счастье, расцвете - вспыхнувшие надежды, мимолётный страстный порыв к иной жизни, достойной стихийного дара красоты, спасающей жизнь!Как было не ценить Некрасова тому же Достоевскому.Тройка эта - ясный намёк на даль России, где порой и «невозможное возможно». Уже в XX веке А. Блок в трагическом стихотворении «На железной дороге» вспомнит некрасовскую ситуацию ожидания, тоски, этот зов невозможного.В памяти поэта вечно жило ярославское село Грешнево, дорога на Кострому через Волгу, сиротствующие «несжатые полосы» ржи - свидетели несчастья в крестьянской семье, вечный вопрос крестьянской массы: «Кому живётся весело, вольготно на Руси?»Многие его произведения - в том числе знаменитая поэма «Кому на Руси жить хорошо», в которой возник и мифический образ Савелия, богатыря святорусского, - стали поистине энциклопедией крестьянской Руси. Некрасовская народная Русь - «и могучая и бессильная» — всегда в дороте, всегда на пороге разного рода «парадных подъездов», то просящая, то угрожающая, то молитвенная. Веселье и стон, что «песней зовётся», брожение умов и состояние, когда «громам греметь оттудова» (т.е. из крес-тьянских душ), — всё есть в поэмах и народной лирике Некрасова.Появление русского национального театра связано с именем Александра Николаевича Островского (1823-1886).До сих пор на многих сценах ставятся его пьесы: «Свои люди - сочтёмся!» (1849), «Бедная невеста» (1851), «Бедность не порок» (1852), «Гроза» (1859), «Бешеные деньги» (1869), «Лес» (1870) и др.Островский, знаток купеческого Замоскворечья, артистичес-кого быта, Заволжья с его фольклорным, сказочным наследием, не только обличитель самодурства, власти тьмы, патриархаль-ности (хотя и это направление его творческих усилий чрезвычайно важно), он был чуток к русскому слову, к тому множеству смыслов и оттенков смысла, что выстрадано было в слове русской историей, бытом, жизненным опытом людей.Историческое место Островского - а его зрелые пьесы«Свои люди - сочтёмся!», «Бедная невеста», «Не в свои сани не садись» (1852) с эскизными ещё образами самодуров, портретом самодурства как разнузданного властолюбия явились почти одновременно с антикрепостническими «Записками охотника»(1852) И.С. Тургенева - определяется его драматической, подчас трагедийно-сатирической картиной поединка между молодыми людьми с чистыми сердцами, с жаждой воли и «тёмным царст-вом» домостроя, казёнщины, нравственной и семейной неволи.Островский, безусловно, художник, близкий и Тургеневу, и Герцену, и Некрасову в обеспокоенности за народную судьбу.Конечно, многоликий и полный игры страстей, открытый волжским просторам и сказке мир Островского нельзя сводить голько к конфликтной схеме, талантливо и образно определённой критиком Н.А. Добролюбовым, схеме борьбы добра и зла: «луч света в тёмном царстве». Эта схема во многом справедлива и доныне помогает уяснить смысл трагического протеста Кате-рины в «Грозе» (1859), Ларисы в «Бесприданнице» (1878): обе героини гибнут, не найдя в мире опоры для идеальных, просвет-лённых мечтой, надеждой устремлений, не умея спасти сокровище цельной, духовно богатой личности, «сберечь красоту, талант, высокие чувства» (Ю.М. Лотман).Однако Островский - этот Шекспир купеческого Замоск-воречья, — изучивший досконально героев «тёмного царства», невежественных тиранов диких и кабаних, вовсе не был одно-плановым, схематичным разоблачителем самодуров. Он подолгу жил в Щелыкове под Костромой, и красота Волги, просторов Заволжья, преданья и легенды этого края органически вошли в его исторические хроники «Козьма Захарьич Минин-Сухорук»(1862), в драматическую весеннюю сказку «Снегурочка»(1873) и другие произведения. Друг всей жизни Островского, критик и поэт А. Григорьев уверял, не без оснований, что главное в персонажах Островского «не самодурство, а народность»...И не случайно Островского, знатока фольклора, народного быта, высоко ценили и П.И. Чайковский, и Н.А. Римский-Корсаков, и А.Н. Серов. Несколько поколений актёров Малого театра (называемого часто «Домом Островского»), от П.М. Садовского до Б.А. Бабочкина, воспитывалось на пьесах драматурга, выразителя «коренного» народного мировосприятия.Особенно народен в своей многоцветности, неистощимом богатстве юмористических, игровых, «шутейных» оттенков язык комедий и драм Островского. Это богатство писатель умножал всю жизнь.На рубеже XIX-XX веков родился и окреп талант выдающегося новеллиста и драматурга, чьё имя известно каждому образованному человеку. Антон Павлович Чехов (1860-1904) в годы учёбы на медицинском факультете Московского университета активно сотрудничал в юмористических журналах «Стрекоза» и «Осколки». Под псевдонимом Антоша Чехонте (и другими) он сочинял юморески и «шутейные» рассказы-сцен-ки, анекдоты, пародии. И написал их более 500! Талант Чехова был столь очевиден, что в 1886 году старейший писатель, друг Тургенева и Толстого, Д.В. Григорович буквально упрашивал его оставить эту грациозную репортёрскую «мелочёвку», жур-нализм, «многописание» рассказиков «короче воробьиного носа»: «Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколь-ко превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий» (курсив мой. - В.Ч.).Важный этап перехода «от Чехонте к Чехову» - повесть«Степь» (1888) о путешествии мальчика Егорушки, лирическое повествование с блестящими пейзажами, с явным конфликтом красоты природы и неустроенной человеческой жизни. В 1890 году Чехов неожиданно для многих поехал на Сахалин, центр каторги в те годы. Подобной дороги - дальней, через всю Сибирь - не преодолевал никто из русских классиков. Правда, И.А. Гончаров совершил кругосветное путешествие на фрегате «Паллада» в 1852 году, объехав Африку, острова Индийского океана, Японию, но каторжная Сибирь осталась вне его поля зрения. Чехов ехал в болевую точку России... Итог поездки - книга «Остров Саха-лин» (1890-1895) и иное, что гораздо важнее, - новый тип чехов-ской новеллы, сжатой драмы и почти эпопеи: «Дуэль» (1891), затем - рассказы «Мужики» (1897), «В овраге» (1900) и др.В 1892 году Чехов купил небольшое имение Мелихово подМосквой. Здесь были написаны такие шедевры, как «Палата Nº 6»(1892), «Дом с мезонином» (1896), «Моя жизнь» (1896), «Чело-век в футляре», «Крыжовник» и «Ионыч» (все три - 1898), а также пьесы «Чайка» (1895) и «Дядя Ваня» (1897).Особенность произведений Чехова - в искусстве видеть и движение чувств, и зарождение драматических коллизий в бытовой сфере, в «подтексте» сказанного. Писатель создал также новую драму: это не демонстрация условных правил произведения для сцены, а показ жизненных обстоятельств, где важны не объясняющие всё монологи, а многоликий разговор как будто ни о чём, не готовые слова, а, скорее, недоговоренности, намё-ки, фразы со скрытым «подтекстом». Чехов и в прозе не был простым рисовальщиком, душевно немым перед предлежащим отчуждённым миром природы, стихией быта, голосами челове-ческих страстей. «Чехов одушевлял всё, чего касался глазом (кур-сив мой. — В.Ч.): его пейзаж не менее психологичен, чем люди, его люди не менее психологичны, чем облака... Пейзажем он пишет своего героя, облаками рассказывает его прошлое, дождём изображает его слёзы», - писал о Чехове писатель Л.Н. Андреев.Драматургии Чехова - а её характернейшим образцом явля-ется «Вишнёвый сад» (1903) - свойственна та же текучестьи изменчивость «микрособытий», со всеми бытовыми мелоча-ми, которые и к финалу не разрешают, а накапливают тревожные вопросы, концентрируют страдания и разочарования геро-ев, усиливают незавершённость судеб.О чём говорит эта пьеса?Речь идёт не только о разорении идеалистов-дворян Гаева, Раневской, Ани, Симеонова-Пищика и торжестве купца Лопа-хина.Есть ещё образ сада - белое море цветения, символ неумирающего прошлого, важного и для проигравших и для покупателя-победителя, сад, символ долгой мирной жизни пред-ков, неустанного труда на земле. Сами деревья, с их листвой, плодами, с круговоротом цветения и плодоношения, с пением птиц, обращены к человеческой памяти, чувству красоты. Про-шлое, живущее в природе, - беззащитно и всесильно одновре-менно. И когда Раневская, главная героиня, которую, как всегда у Чехова, гонит по жизни не одна роковая любовь, но «все имеющиеся сложения жизни в целом», т.е. сплетение причин и обстоятельств, восклицает: «О, мое детство, чистота моя!... О сад мой! После тёмной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя», то это означает многое: утраты временны, преходящи, явятся ещё новые «садовники», которым помогут их ангелы небесные...и изменчивость «микрособытий», со всеми бытовыми мелоча-ми, которые и к финалу не разрешают, а накапливают тревожные вопросы, концентрируют страдания и разочарования геро-ев, усиливают незавершённость судеб.О чём говорит эта пьеса?Речь идёт не только о разорении идеалистов-дворян Гаева, Раневской, Ани, Симеонова-Пищика и торжестве купца Лопа-хина. Есть ещё образ сада - белое море цветения, символ неумирающего прошлого, важного и для проигравших и для покупателя-победителя, сад, символ долгой мирной жизни пред-ков, неустанного труда на земле. Сами деревья, с их листвой, плодами, с круговоротом цветения и плодоношения, с пением птиц, обращены к человеческой памяти, чувству красоты. Про-шлое, живущее в природе, - беззащитно и всесильно одновре-менно. И когда Раневская, главная героиня, которую, как всегда у Чехова, гонит по жизни не одна роковая любовь, но «все имеющиеся сложения жизни в целом», т.е. сплетение причин и обстоятельств, восклицает: «О, мое детство, чистота моя!... О сад мой! После тёмной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя», то это означает многое: утраты временны, преходящи, явятся ещё новые «садовники», которым помогут их ангелы небесные...Золотые» и «серебряные»нити русской литературыМножество жизненных проблем русской истории с её рефор-мами, войнами и революциями во всей полноте отражаются в золотом и Серебряном веках русской литературы. В ней задаются прямые вопросы к вечной Руси, закрытой туманами, скорбью очередного лихолетья, или вопросы к народу, богатырю, ещё спящему («Ты проснёшься ль, исполненный сил» (Н.А. Некра-сов), «Иль у сокола крылья связаны, / Иль пути ему все заказа-ны» (А.В. Кольцов)...Магнетизм русской литературы в уникальных художественных мирах, в их своеобразном взаимодействии, в отражении национального самосознания народа, в утверждении высочай-ших духовных ценностей - самопожертвования, совести, доб-роты, человечности, справедливости... Всё это определяет особую миссию писателя. Прекрасно сказала Марина Цветаева о том, что поэт в России - «эмигрант из Бессмертия во время».В год столетия гибели А.С. Пушкина известный русский философ И.А. Ильин писал о великом даре поэта: «Он (Пуш-кин. - В.Ч.) дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории».Золотой и серебряный «лучи» русской литературы исходят из пушкинского солнечного центра. Эти две блистательные эпохи расцвета русской литературы в своей совокупности обра-зуют на пушкинской основе как бы огромную арку, негасимую радугу, осеняющую всех нас. Именно от Пушкина начинаются миры великих русских писателей.Разве не большими и малыми солнечными центрами были и гениальные, пророческие и исповедальные произведения М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, весь эпический мир Л.Н. Толстого, трагические герои «с признаками великого сердца», одержимые поисками красоты, спасающей жизнь, в романах Ф.М. Достоевского?Разве не продолжает этот ряд А.А. Блок, «дитя добра и света», С.А. Есенин с его песенным лиризмом и М.А. Шолохов, создатель лучшего эпического романа ХХ века «Тихий Дон», драматичнейшие светлые дарования И.А. Бунина, И.С. Шмелё-ва, М.А. Булгакова, А.П. Платонова? Ведь не случайно Максим Горький однажды признался, что «это, знаете ли, страшно хорошо - быть рождённым с солнцем в крови»...Эпоха прозы, сформировавшая и захватившая читатель-ское внимание в XIX веке пафосом борьбы с крепостничеством, с замедлением самого исторического процесса, поражением в Крымской войне 1853—1855 годов, заставила многих талантливых мастеров искать свой путь для России, извлекать из действительности глубинные конфликты, лепить свой образ народа.Обратите внимание на одно только название статьи Н.А. Добро-любова о романе И.С. Тургенева «Накануне» (1860) - «Когда же придёт настоящий день?». Настоящий день, настоящий герой, «луч света»... Всё общество к 1861 году, к моменту отмены крепостного права, жило в состоянии «накануне», задумывалось над вопросом «Что делать?». Добролюбовская статья была манифестом ожидания, тревожного беспокойства за судьбу России.Созвучны ей заглавия многих книг: «Обрыв» (1868) И.А. Гонча-рова, «Отцы и дети» (1862) И.С. Тургенева, «На ножах» (1871) Н.С. Лескова, наконец, «Что делать?» (1862-1863) и «Пролог»(1877) Н.Г. Чернышевского. «Накануне» чего, «пролог» к чему?Куда пролагала путь Россия, какие перевалы, обрывы, конфликты лежали на её пути? В каких новых художественных формах, повествовательных структурах выразится кризисное время наследниками Пушкина и Гоголя?Больше всего ожиданий и надежд, исполненных по-разному, было обращено в 1840-1860-е годы (и даже позднее -в 1870-е годы) к таким мастерам прозы, как Иван Александрович Гончаров (1812-1891), создатель трёх монументальных романов.Доныне, вероятно, актуально великое реалистическое (и монументально-символическое) обобщение Гончарова, заклю-чённое в понятиях «Обломовка», «обломовщина»... Известный публицист и философ В.В. Розанов (1851-1919) даже свой очерк о безвольном, бесхребетном, без железа в характерах, Временном правительстве 1917 года назовёт в духе Гончарова «Револю-ционная Обломовка».Обломовщина - если судить только по эпической IX главе романа «Сон Обломова», опубликованной Гончаровым в 1849 году, - это сумеречный портрет духовной пассивности, праздности, боязни деятельной истории, присущей и герою романа, и провинциальной среде, его воспитавшей.Такой стихии сна не знала русская проза!Характер Ильи Ильича Обломова говорит о сложной природе и этого «сна» (застоя), и всей праздности, лежебочества, охватывающего порой Русь: герой и в городе, и в столице, и в чиновничьей среде, внешне суетливой, одержимой авто-матическими страстями карьеризма, испытывает сонное «уга-санье». «...Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцеля-рии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни..» Обломовщина - это и общественное неустройство, застой, жизнь без вдохновляющих ум и чувство событий, скитания человека от одной Обломовки до другого тихого очага, где тоже гаснут порывы к деятель-ности. В сущности, и квартира Обломова в Петербурге, где он общается с внешним миром через слугу Захара, и мещан-ский дом на Выборгской стороне, куда герой переезжает после женитьбы на вдове Пшеницыной, - это очередные, роковые возвращения к укладу Обломовки. Какое изумительное - кошмарное! - постоянство.Но кто противостоит обломовщине? Только ли «отрицате-лен» Илья Ильич Обломов?Западник Штольц не знает ни высоты, ни глубин России, хотя в его практической работе по обустройству страны, подъёму её промышленности, созданию дорог есть ещё отголосок реформ Петра. Он тоже хотел бы - «на высоту уздой железной» Россию поднять на дыбы, изжить Обломовку, а вместе с ней, наверное, и множество прекрасных качеств народного характера.Обломов же - вовсе не заурядный ленивый простак, не воплощение бездельника-мудреца, зарывшего свой талант, не изваяние созерцателя-философа в домашних тапочках, неотделимого от дивана и слуги Захара. Он, видимо без особого расчёта автора, стихийно отобразил какое-то сложное перепутье страны, выразил нежелание России идти целиком путём прагматичного Штольца, строить свою судьбу, растворяясь в чужой мере счастья, успеха, величия. Прежде всего в идеалах стяжания, «деланья денег». Но это решение героя, как и оценка в романе «сна Обломова», когда мерцает отчасти ожидание «райского желанного житья», слож-ное, во всём этом много нерешительности, зыбкого мечтательства.Автор оставляет Обломова во власти мифов и смутных надежд, вечного расчета «на авось». Силу Штольца, заключённую в его узости, односторонности, Обломов никогда принять не может. Но как всё объять, всё вместить, ничего прекрасного не откинуть?Одинок ли был Гончаров на этом перепутье?Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883) - «гений меры», продолживший пушкинские традиции лаконичной прозы, мастер не расползающегося, а «сжимающегося» выражения социальной и лирической темы, убравший в известном смысле границы между романом и повестью, стихотворением и новеллой.Сам писатель достаточно скромно оценивал своё место в русской литературе после Пушкина, Лермонтова и Гоголя:«Я один из писателей междуцарствия - эпохи между Гоголем и будущим главою» (из письма С.Т. Аксакову 1856 г.).В великую летопись русской литературы Тургенев вошёл, конечно, чудесной поэмой о России - сборником новелл (ещё почти получерков в духе тогдашней «натуральной школы»)«Записки охотника» (1852) и романом «Отцы и дети» (1862).Для глубокого понимания и ныне интересного конфликта романа «Отцы и дети», и в особенности для понимания главного героя — «нигилиста» (отрицателя всего консервативного, «бунта-ря без знамени», «революционера без революции») Евгения База-рова, следует помнить отзыв Ф.М. Достоевского: « Ну и досталось же ему (Тургеневу. - В.Ч.) за Базарова, беспокойного и тоску-ющего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм» («Зимние заметки о летних впечатлениях», 1863).Под какие бы своды ни вошёл медик Евгений Базаров, они почему-то всякий раз оказываются для него давяще-низкими,стесняющими.Базарову тесно в крохотных комнатках отцов-ского домика, где пуховые постели, громоздкие диваны «съе-дают» всё пространство, он почти как орёл в темнице. Жить можно, лететь некуда. «Он злобно глядел в темноту: воспоми-нания детства не имели власти над ним...» В небольшом доми-ке болтливой статистки от нигилизма Авдотьи Кукшиной, где кипят развязные пошлые речи о браке - «преступление это или предрассудок?» - Базаров тоже сжимается, чтобы не развалить дерзким жестом и этот кукольный дом, и всю игрушечную беседу: «...громко зевнул, встал и, не прощаясь с хозяйкой, вышел вон» (курсив мой. - В.Ч.).В Базарове ожило, заговорило и вольномыслие естествоиспы-тателей, спорящих в лабораториях, и пафос мальчиков-идеалис-тов, недоучившихся, но искренне желающих свергнуть дутые авторитеты.Но почему Базаров так боится стихии красоты, поэзии, Рафаэля и Моцарта? Это объясняет история любви Базарова. Вместе с возникновением этого чувства в нём ожило гамлетовское сомнение во всём: в силах человека, в смысле своего отрицатель-ства, нигилистического вызова. Базаров внезапно становится печальным, видит себя такой же, как и все, крошечной песчин-кой праха, он вспоминает печаль великих французских философов Паскаля и Монтеня: «А я думаю: я вот лежу здесь под сто-гом... Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удаётся про-жить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет... А в этом атоме, в этой математической точке кровь обра-щается, мозг работает, чего-то хочет тоже... Что за безобразие!Что за пустяки!»Это, пожалуй, самый глубокий и интимный «слой» в много-составном духовном мире Базарова. Снова бунт, правда такой печальный, чуждый всякого позёрства. Неизбежность конца, краткость дерзаний и радости, непрочность и хрупкость чело-веческого «я» в океане космоса. Как и кем допущено в мире это «безобразие»?Самое же удивительное, что резко отделило Базарова от нигилистов, его окружавших и грядущих, - это предсмертное бормотание, вырвавшееся из клетки догмы, присяги, из-подформул нигилизма: «Я нужен России... Нет, видно, не нужен.Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продаёт... мясник... постойте, я путаюсь... Тут есть лес...»Это трагедия поверженного титана, одинокого везде, на всём пути, — она гораздо серьёзнее и глубже гибели традиционных романтических героев.Мотив роковой двойственности русского народного характе-ра, самой России - «ты и могучая, ты и бессильная» (Н.А. Некра-сов), «Святая Русь покрыта Русью грешной» (скажет в XX веке М.А. олошин) - будет на многие десятилетия направлением и сферой споров, страстных признаний, диалогов с Русью в твор-честве, публицистике русских писателей.Для Николая Семёновича Лескова (1831-1895) Россия - это земля праведников и подвижников, «очарованных стран-ников», воительниц, людей неистовой страсти. И невозможно вписать лесковского богатыря Ивана Флягина («Очарованный странник», 1873) ни в какую рационально мыслящую партию, группу, «ячейку»: для него жизнь талантливее, ярче, изначальнее любых доктрин и программ. Многое переживший: и ратные подвиги, и очарование красотой цыганки Грушеньки, и страшную экзекуцию, которой его подвергли в плену, герой ищет способ «пострадать за народ». Не за ту или иную группу, «плат-форму», доктрину, а за народ. «Мне за народ очень помереть хочется», - признаётся Флягин, полагая, что в этой смерти он победит своё несовершенство, вечную неправедность, исполнит «наитие вещательного духа».Возвращаясь к мысли Тургенева о литературном междуцарс-твии - после загадочной смерти Гоголя (1852) и до появления Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами» (1855) и «Войной и миром», - следует, конечно, помнить: ни Пуш-кин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Грибоедов вовсе не исчезли из литературного процесса. Да и как забыть, к примеру, «Горе от ума» с его афоризмами, картиной нравов, если автор словно развернул, как на полотне, то, что мудрец Иван Андреевич Крылов ещё прятал в ларчиках, шкатулках своих сценических басен.Не только поэты «пушкинской плеяды», но и прозаики, драматурги второй половины XIX века искали, опираясь на достигну-тое, новые пути обогащения звучности, певучести, предельной гибкости русского литературного языка, способного «и шептать,и греметь, и скрипеть, петь с птицами и шуметь с водопадами, пылать огнём и течь водою» (И.А. Ильин).Язык каждого народа - созидательная сила, внутренний стержень его души, огонь неугасимый - точнейшее доказатель-ство его вечности, реальное опровержение идей «конца исто-рии», наступления унылой «эпохи скуки», однообразия потре-бительских обществ.Русский язык поистине был выстрадан народом в течение веков, он стал «художественной ризой его души и его духа» (И.А. Ильин), самой России в её звуковом, образном обличии.И не случайно именно с русским языком, с «глаголом вечной жизни», неотделимым от чувства совести и сострадания, связано было как бы осеняющее весь золотой век, его послепушкин-скую половину, признание И.С. Тургенева: «Ты один мне под-держка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома (курсив мой. - В.Ч.)! Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»Тургенев словно предвидел наши нынешние боли и тревоги, новые дни сомнений и тягостных раздумий.Писатель ХХ века Л.М. Леонов говорил о народе как о могучем шествии в будущее всех поколений: «Когда народ движется к своим историческим целям, его всегда больше, чем можно сосчитать глазом. Вместе с ним идут духовные предшествен-ники его героев и гениев, создатели его славы... Незримо, нога в ногу, они шагают с нами, и... мы слышим их дыханье».Когда появились первые повести Льва Николаевича Толстого (1828-1910) «Детство» (1852) и «Отрочество» (1854), то именно Тургенев сказал: «Вот, наконец, преемник Гоголя - нисколько на него не похожий, как оно и следовало ожидать» (курсив мой. - В.Ч.).«Война и мир» (1863-1869) - это синтез грандиозной эпопей и семейного романа, далеко ушедший от первоначального замысла произведения, с глубоко обоснованной стройной кон-цепцией истории как реализации стихийной («роевой») жизни человечества. Толстой сравнивает великосветскую толпу, чес - вующую в Москве Багратиона, с природой, с пчелиным ульем, где ничто не выделяется: «. как пчёлы на весеннем пролёте, сновали взад и вперёд».История - итог взаимодействий множества частных и все-общих, часто неосознанных интересов.В сущности, все победы русской армии, народа в войне 1812 года, освещение Толстым Бородинской битвы - это гени-альное исследование писателем именно игры, взаимодействия великих сил и сложных причин.Человеческие судьбы для Толстого - это нити, которые помимо воли и даже свободных решений людей сплетаются, превращаясь в картину прошлого, в которой уже ничего не изменить.В «Войне и мире» неуловимо прочно соединились события и судьбы родовитых дворянских семей, прежде всего родичей Толстого (особенно рода Волконских), его родословная, и летопись страны, что только усилило эпичность великого романа.В доме Ростовых, где выросла главная героиня Наташа, завелась, вопреки войнам, походам, «наполеонизму», царящим в мире, «какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где есть милые, очень молодые девушки». В это же время в усадьбе Болконских совсем другие печали и радос-ти: трудные роды у жены князя Андрея, «одна какая-то общая забота, смягчённость сердца и сознание чего-то великого, непо-стижимого, совершающегося в эту минуту». И вслед за этим - смерть матери младенца: «...вдруг ветер, пахнув холодом, сне-гом, задул свечу» (курсив мой. - В.Ч.)... Князь Андрей во время крещения сына забыл о своих «наполеоновских» порывах: он одобрительно кивнул няне, сообщившей ему, что «брошен-ный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл».И даже то, что «философ и шалун» Пьер Безухов с его сложными духовными скитаниями, с его открытием «идеального» мужика Каратаева стал вдруг в романе одним из доверенных лиц истории, не уменьшило историзма произведения.Это самый подлинный Толстой, великий тайновидец жизни души, эпический летописец богатства и сложности жизни.Русская литература уже нуждалась в таком свободном, ничем не стеснённом, чуждом узкой тенденциозности, «славя-нофильской» или «западнической», эпическом повествовании.Толстой показал также, что есть идеальные русские характе-ры, образцы благороднейшего поведения.Современники, и прежде всего И.С. Тургенев и А.А. Фет, обратили внимание на известный переизбыток в  романе философско-исторических рассуждений, в особенности на тол-стовские тезисы о стихийности, «внеразумности» истории. И на чрезмерную идеализацию, превращение в знаковую «философ-скую фигуру», воплощающую русский народ, Платона Кара-таева. Он, данный только через восприятие Пьера Безухова, в обстоятельствах плена, был в избытке «округлён», сделан самодостаточным, самоуспокоенным.Тургеневу не правился также психологический анализ, который составлял основу творческого метода Толстого. Сила же и ори-гинальность таланта автора романа-эпопеи заключались именно в его упикальном умении изображать «диалектику души»! чело-века. И всё же Тургенев высоко ценил Толстого: «Роман Толстого - вещь удивительная... Всё бытовое, описательное, военное - это первый сорт: и подобного Толстому мастера у нас не имеет-ся» (6 марта 1868 года, письмо Я.П. Полонскому). В 1871 году в письме А.А. Фету во время болезни Толстого он подтвердил, что Толстой «единственная надежда нашей осиротевшей литературы».Многократное повторение смыслонесущего слова, уточнение величайшей гуманистической мысли - не соединять в безликое упрощенное целое мир народной простоты, обычаи народной жизни и личностные высокодуховные ценности, не создавать нечто среднеарифметическое, однообразное, а воспроизводить сложное единство, «изначальную приобщённость к народу, к целому», - свидетельства явного обращения Толстого к пуш-кинской русской картине мира. Толстой не заслоняет Наташей Ростовой Элен Безухову, Андреем Болконским капитана Туши-на, чудесным Петей Ростовым вечно самонаблюдающего (и устраивающего себе самоиспытания) Пьера Безухова. Он вписывает эти образы в некое народное целое. И возникает эпопея - «дом из слов, в котором можно жить всем» - вечная, как сама Россия.Идеи Толстого остались в русской культуре. В 1941 году, в час фашистского нашествия, когда возникла угроза Москве, самому бытию русского и других народов России, его однофа-милец, тоже эпический художник Алексей Николаевич Гол-стой (1882-1945), автор романов «Пётр Первый» (1929-1945), «хождение по мукам» (1919-1941), написал: «Родина - это движение народа по своей земле из глубины веков к желанному будущему, в которое он верит... Это - вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неотменимость своего места на земле» (курсив мой. - В.Ч.).Все лучшие произведения русской прозы с началами эпичес-кой прочности, с биением жизни, без её упрощения будут созданы в ХХ веке в русле Л.Н. Толстого: среди них и «Разгром»(1927) А.А. Фадеева, и «Белая гвардия» (1925) М.А. Булгакова, и, конечно, эпопея «Тихий Дон» (1927-1940) М.А. Шолохова.Через всё творчество Л.Н. Толстого проходит тема естественного сопротивления человека любой несвободе, узаконен-ному подавлению, духу неравенства и разобщения людей, стан-дартизации личности. Толстой страшился очерствения живой души, боялся за человека, отрываемого от природы - естественной основы, от чистоты детства! Его лучшие, наиболее свободные герои - а среди них и охотник Ерошка из «Казаков», и Федя Протасов из поздней пьесы «Живой труп», и, конечно, герои «Войны и мира» - ведут духовные сражения за новый тип поведения и мышления, за обновление мира, за «воскреше-ние» человеческого в человеке (тема последнего романа «Вос-кресение», 1899). Писатель учил тому, что знание сердечное - высокое нравственное чувство, вложенное в человека природой, детством, знание, несущее в себе энергию жизни, выше любой книжности, рационального расчета. И потому считал возмож-ным...учиться у крестьянских детей! Эта «учёба» приближает человека к мысли: надо жить не для «нужды» (т.е. ради потре-бительства), а для «души», снимая противоречия между досадной краткостью, конечностью человеческой жизни и бесконечностью великого процесса всеобщей жизни.Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881) ставит своих героев в самые тяжёлые, неимоверно трудные положения, и тогда выявляются такие стороны мысли и характера, которые в обычных условиях нельзя обнаружить. В его романах навсегда увлекает захваченность того или иного персонажа идеей, замыслом, даже безумием принятого, правда не без сомнений, решения. Сами голоса героев писателя - это «идеологические голоса» (М.М. Бахтин), голоса спорщиков, оппонентов, чувст-вующих чужое слово, свою же неправоту, зыбкость своей воли.«Не вы съели идею, а она вас съела», - говорит один из персонажей романа «Бесы». Отсюда, вероятно, такая высокая «темпе-ратура» слова — в спорах, в монологах, в сновидениях, в состояниях его героев. «Лицо его было мокро от слёз», «взор и мысль просили простору», «не веселья жажду, а скорби и слёз»; «она была в каком-то забыть»; «он шёл, смотря кругом рассеянно и злобно»; «выпил залпом, как будто потушил огонь в груди»; «да, замочился... я весь в крови!» — это всё состояния и их воплощение в слове в «Преступлении и наказании». Продолжить этот ряд «чрезмерных», порой на грани отчаяния и смерти состояний можно при чтении и других произведений писателя.В романе «Преступление и наказание» (1866) идея преступ-ления во имя какого-то умозрительного блага человечества, во имя «проклятой мечты», которую и исполнить страшно, и отречься от которой для героя невозможно, - эта идея предстала как страшная крестная ноша для нищего студента Родиона Расколь-никова. Ему отвратительно представить, что он вообще возьмёт топор, станет бить по голове старуху процентщицу, но он чувст-вует, что «нет у него более свободы рассудка». «Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в него втягивать».Своеобразный приём «идеологического преступления», обострённое восприятие и познание мира героем в свете добровольно свершённого или задуманного преступления на идейной, так сказать, почве и составляет душу «жестокого эксперименти-рования». «Цвет преступления» имел у Достоевского множество оттенков, которые тесно связаны с мировоззренческой эволюцией писателя. Но чаще всего герои связаны, как Раскольников и Ставрогин, прямо или, как Иван Карамазов, косвенно прово-кационной позицией любопытствующего наблюдателя.У жас одиночества Родиона Раскольникова, разобщённости людей Достоевский раскрывает особенно последовательно.И как психологически глубоко, тонко проанализированы все оттенки чувств Раскольникова! Пока преступление впереди, оно и мучает, и манит, даже завораживает героя, сулит призрачное величие, взлёт над обычными людьми, демонстрацию смелости, необычности. Но преступление оборачивается натуралистичес-кой тошнотворной изнанкой. Он даже не берёт тех денег, ради которых всё случилось, ощущает весь ужас содеянного, отрезв-ление, бегство в пустоту...Достоевский, заглядывая в человеческую душу, необычайно удлинил психологические «тени» страдания, мук, - человечество впервые увидело благодаря ему, как глубоко, многообраз-но, «изобретательно» может быть унижен и оскорблён человек.Страдающий герой позволил ему заглянуть в сущий ад души, ад ума, ад голода нравственного, в который не заглядывал до него никто. Все виды этого ада — от безверия и одиночества, от деморализации Свидригайлова, Ставрогина до мук духовного самоистязания Ивана Карамазова и тайн израненной совести Раскольникова - познал писатель. И в эти бездны страдания он заглядывал с одинаково напряжённым интересом.Одним из главнейших моментов общего движения русской художественной мысли (вовсе не одной социально-политической публицистики!) стала в пореформенной России сатира Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (1826-1887). Начавший свой творческий путь в 1856 году книгой «Губернские очер-ки» (подписанной псевдонимом Н.Щедрин), великий сатирик, многие годы занимавший высокие административные посты в русской глубинке, создал уникальнейшие, чисто русские образцы сатирического творчества с элементами гоголевского «смеха сквозь слёзы» и совершенно особой верой в миссию русской интеллигенции. «Интеллигенция наша... ниоткуда не защище-на; не будь интеллигенции, мы не имели бы понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом обра-зе», - признавался автор таких сатирических шедевров, как «История одного города» (1869-1870), «Помпадуры и пом-падурши» (1864-1874), роман «Господа Головлёвы» (1875-1880) и знаменитые «Сказки» (1883-1886).Боль, тревога за Россию, сострадание к обитателям симво-лического города Глупова («История одного города»), к столь же символическому «Коняге» (народу с его непробуждёнными талантами и достоинством) проявляется на фоне сатирическо-го, гротескного исследования действительности.Сатира в чистом виде - это, как известно, мир негативного, мир антиценностей, достойных только обличения, гротеска, горького и горестного смеха. Это экспозиция уродств, зла, нелепостей и пороков, «вывихов» и курьёзов времени и истории в ирони-ческом освещении и карикатурно-аллегорическом преломлении ситуаций и характеров. «История одного города» - это сати- смех над безголовыми временщиками-властителями условного города Глупова со всем убожеством управления, волюнтаристского жизнестроительства. «Формулы власти» и «тексты власти» сузились в одном из самых пустоголовых из них — градоначальнике Брудастом (Органчике) - до двух «музыкальных пьес»: «Разорю!» и «Не потерплю!». Идеалом человеческого общежития для другого - Угрюм-Бурчеева (пря-мой намёк на временщика Аракчеева. - В.Ч.) - стали пустыня и... казарма с её духом прямолинейности (улицы - это роты!), одинаковым цветом домов, боем барабана.Названия последующих сатирических книг Салтыкова-Щед-рина («Помпадуры и помпадурши», «В среде умеренности и аккуратности») придавали глубину сатирической мысли пи-сателя.Однако при всей ненависти к органчикам, к помпадурам у власти (как слитно звучат в «помпадурах» корни слов «помпезный» и «дурной»! - В.Ч.) великий сатирик, создавший на склоне лет «Сказки», не скрывал и других чувств, он говорил о себе: «Люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России». Благодаря этой ноте — горечи, боли, сострадания, любви к России - и в «Исто-рии одного города» возникает образ народа («громадины»), ошеломлённого, обманутого, образ, который гораздо крупнее и выше всех горделивых ничтожеств, «счастливчиков» у власти.Какой-то мистический вихрь, когда «север потемнел и покрыл-ся тучами», а из этих туч «неслось на город: не то ливень, не то смерч», остановил бег глуповского (и глупого!) времени.А в сказке-аллегории «Коняга» рядом с символическимКонягой, изработавшимся на пашне и в дороге, родственным некрасовской кляче Саврасушке, нередко возникает чисто гого-левский лирический образ необъятного простора, дали, полей:«Нет конца полям; всю ширь и даль они заполонили; даже там, где земля с небом слилась, и там всё поля... Из века в весказоч-неет грозная, неподвижная громада полей, словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена?Кто вызовет её на свет?»Неудивительно, что такие великие современники М.Е. Сал-лыкова-Щедрина, как Н.А. Некрасов, И.С. Тургенев, А.И. Герцен, Л.Н. Толстой, восхищались этой трагической сердечностью сати-рика, его мечтой о народе-богатыре, который избавится от всех захребетников, паразитов, «премудрых пискарей», «пустоплясов».Можно ли сказать о литературе 1840-1870-х годов как об эпохе прозы? Не лучше ли видеть их, поэзии и прозы, взаимо-действие?Не одна полная тревог душа словно мечется, ропщет за каждой строкой гениальных поэтов Фёдора Ивановича Тютчева(1803-1873) и Афанасия Афанасьевича Фета (1820-1892).В их поэзии лирическое «я», ранее у романтиков свидетель-ствовавшее только о крайне резком, неповторимом состоянии индивидуального сознания, не просто расширило горизонты лиризма, обрело часто беспредельную «лирическую дерзость» (слова Л.Н.Толстого о Фете), но и психологическую сложность лирических интуиций и ассоциаций, сгущённость пережива-ний во времени. Оно всё чаще стало объединять в лирическом настроении читателя и поэта, говорящего и внемлющего, выражать общие их страдания и стремления.Тютчев с детства встречал в домашнем окружении многих культурнейших людей России, в том числе поэта В.А. Жуковско-го, он рано начал переводить и писать стихи, овладел несколькими европейскими языками. Поэт верил, что на мировой чаше весов Россия как объединитель славянства, носитель высоких нравственных качеств перевесит всё. А единственной революцией, кото-Рую, по его шутливому замечанию, он признаёт, является... весна!И эта «весна» - свежесть, молодость - свидетельство нравственной мощи России, которую Царь Небесный, т.е. Христос, «исхо-дил благословляя», даст отпор разрушительным силам европей-ских буржуазных революций, определит судьбы мира. В поэзии Тютчева центральной темой было единство всемирной жизни, единство природной и душевно-эмоциональной жизни человека.Высшее счастье для человека: «И жизни божеско-всемирной / Хотя б на миг причастен будь». Эта причастность - мучительное состояние. Поэт верил, что человек, «мыслящий тростник», живёт в вечной тревоге между земным и небесным мирами:О вещая душа моя!О сердце, полное тревоги, -О, как ты бьёшься на пороге -Как бы двойного бытия!..«О вещая душа моя...», 1855В циклах о любви, в частности в «денисьевском» цикле (обращённом к Е.А. Денисьевой), поэт говорит о разрушительной и возвышающей силе любви, о том, что «в полной слепо-те страстей» человек нередко губит то, что «сердцу нашему милей». Жемчужинами русского романса стали стихотворенияТютчева «Я встретил вас...», «Я помню время золотое...».Не менее музыкален и проникновенно лиричен в своих творениях Фет, чьи поэтические шедевры поражают художни-ческой дерзостью и особой экспрессией в изображении особых состояний мира и человека:Прозвучало над ясной рекою,Прозвенело в померкшем лугу,Прокатилось над рощей немою,Засветилось на том берегу.«Вечер» <1855>Служение «культу мгновения», способность запечатлеть жизнь в её вершинных проявлениях делают Фета подлинным певцом света и радости.С особой силой единение поэта и читателя, чувство своего присутствия во многих душах, чувство всего «горизонта ожида-ний» читателей от поэта выразил Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877). Его творчество (поэмы «Мороз, Красный нос», 1863-1864; «Русские женщины», 1872-1873; эпичес-кая поэма-роман «Кому на Руси жить хорошо», 1865-1877) во многом стало проявлением русского нравственного сознания.Некрасов, прошедший школу жизни в петербургских трущобах («углах») с непрерывным подённым трудом нищего сочинителя-разночинца, усвоивший бытописательский опыт художников «натуральной школы», а затем и уроки революционных демократов, называл свою лиру «карающей», чуждой всем «незлобивым поэтам». Он отрёкся даже от своего кре-постнического прошлого: «Хлеб полей, возделанных рабами, / Нейдёт мне в прок». Это был шаг к подлинной свободе, к истинной любви к родине. Вероятно, вечно актуальными будут строки поэта, звавшего различать деятельную, высоконравственную любовь к родине, к глубинной России, где «трудно дышится, где горе слышится», и поверхностный шум газетчиков, заказных либералов, псевдопатриотов. Как иронично само слово «витии», отнесённое к столичным мастерам словесных войн:В столицах шум - гремят витии,Бичуя рабство, зло и ложь, А там, во глубине России, Что там? Бог знает... не поймёшь.В атмосфере идейно-политической борьбы 1860-х годов по-разному, часто даже враждебно, складывались отношения Некрасова, редактора революционно-демократического журнала «Современник» (его ближайшими сотрудниками были Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов) с Тургене-вым, Л.Н. Толстым, Островским, Достоевским. Многие из них (например, Лесков) надолго уходили из журнала, но всегда они были справедливы в оценке заслуг поэта и редактора. Для его творчества характерны отказ от риторики и фразёрства, обращение к народной речи, к реальным впечатлениям.Он отринул из души, из строения фраз, рождающих стиль, всё украшающее, всё «лепное», всё, что приглушает пламя сочувствия или боли.Он находил свою интонацию боли и сострадания:Что ты жадно глядишь на дорогуВ стороне от весёлых подруг.Знать, забило сердечко тревогу -Всё лицо твоё вспыхнуло вдруг.(Курсив мой. - В. Ч.)Тройка, 1846«Жадно глядишь», «забило сердечко тревогу», «лицо твоё вспыхнуло вдруг»... Это крайности эмоционального состояния.Мчащаяся тройка, весть о возможном счастье, расцвете - вспыхнувшие надежды, мимолётный страстный порыв к иной жизни, достойной стихийного дара красоты, спасающей жизнь!Как было не ценить Некрасова тому же Достоевскому.Тройка эта - ясный намёк на даль России, где порой и «невозможное возможно». Уже в XX веке А. Блок в трагическом стихотворении «На железной дороге» вспомнит некрасовскую ситуацию ожидания, тоски, этот зов невозможного.В памяти поэта вечно жило ярославское село Грешнево, дорога на Кострому через Волгу, сиротствующие «несжатые полосы» ржи - свидетели несчастья в крестьянской семье, вечный вопрос крестьянской массы: «Кому живётся весело, вольготно на Руси?»Многие его произведения - в том числе знаменитая поэма «Кому на Руси жить хорошо», в которой возник и мифический образ Савелия, богатыря святорусского, - стали поистине энциклопедией крестьянской Руси. Некрасовская народная Русь - «и могучая и бессильная» — всегда в дороте, всегда на пороге разного рода «парадных подъездов», то просящая, то угрожающая, то молитвенная. Веселье и стон, что «песней зовётся», брожение умов и состояние, когда «громам греметь оттудова» (т.е. из крес-тьянских душ), — всё есть в поэмах и народной лирике Некрасова.Появление русского национального театра связано с именем Александра Николаевича Островского (1823-1886).До сих пор на многих сценах ставятся его пьесы: «Свои люди - сочтёмся!» (1849), «Бедная невеста» (1851), «Бедность не порок» (1852), «Гроза» (1859), «Бешеные деньги» (1869), «Лес» (1870) и др.Островский, знаток купеческого Замоскворечья, артистичес-кого быта, Заволжья с его фольклорным, сказочным наследием, не только обличитель самодурства, власти тьмы, патриархаль-ности (хотя и это направление его творческих усилий чрезвычайно важно), он был чуток к русскому слову, к тому множеству смыслов и оттенков смысла, что выстрадано было в слове русской историей, бытом, жизненным опытом людей.Историческое место Островского - а его зрелые пьесы«Свои люди - сочтёмся!», «Бедная невеста», «Не в свои сани не садись» (1852) с эскизными ещё образами самодуров, портретом самодурства как разнузданного властолюбия явились почти одновременно с антикрепостническими «Записками охотника»(1852) И.С. Тургенева - определяется его драматической, подчас трагедийно-сатирической картиной поединка между молодыми людьми с чистыми сердцами, с жаждой воли и «тёмным царст-вом» домостроя, казёнщины, нравственной и семейной неволи.Островский, безусловно, художник, близкий и Тургеневу, и Герцену, и Некрасову в обеспокоенности за народную судьбу.Конечно, многоликий и полный игры страстей, открытый волжским просторам и сказке мир Островского нельзя сводить голько к конфликтной схеме, талантливо и образно определённой критиком Н.А. Добролюбовым, схеме борьбы добра и зла: «луч света в тёмном царстве». Эта схема во многом справедлива и доныне помогает уяснить смысл трагического протеста Кате-рины в «Грозе» (1859), Ларисы в «Бесприданнице» (1878): обе героини гибнут, не найдя в мире опоры для идеальных, просвет-лённых мечтой, надеждой устремлений, не умея спасти сокровище цельной, духовно богатой личности, «сберечь красоту, талант, высокие чувства» (Ю.М. Лотман).Однако Островский - этот Шекспир купеческого Замоск-воречья, — изучивший досконально героев «тёмного царства», невежественных тиранов диких и кабаних, вовсе не был одно-плановым, схематичным разоблачителем самодуров. Он подолгу жил в Щелыкове под Костромой, и красота Волги, просторов Заволжья, преданья и легенды этого края органически вошли в его исторические хроники «Козьма Захарьич Минин-Сухорук»(1862), в драматическую весеннюю сказку «Снегурочка»(1873) и другие произведения. Друг всей жизни Островского, критик и поэт А. Григорьев уверял, не без оснований, что главное в персонажах Островского «не самодурство, а народность»...И не случайно Островского, знатока фольклора, народного быта, высоко ценили и П.И. Чайковский, и Н.А. Римский-Корсаков, и А.Н. Серов. Несколько поколений актёров Малого театра (называемого часто «Домом Островского»), от П.М. Садовского до Б.А. Бабочкина, воспитывалось на пьесах драматурга, выразителя «коренного» народного мировосприятия.Особенно народен в своей многоцветности, неистощимом богатстве юмористических, игровых, «шутейных» оттенков язык комедий и драм Островского. Это богатство писатель умножал всю жизнь.На рубеже XIX-XX веков родился и окреп талант выдающегося новеллиста и драматурга, чьё имя известно каждому образованному человеку. Антон Павлович Чехов (1860-1904) в годы учёбы на медицинском факультете Московского университета активно сотрудничал в юмористических журналах «Стрекоза» и «Осколки». Под псевдонимом Антоша Чехонте (и другими) он сочинял юморески и «шутейные» рассказы-сцен-ки, анекдоты, пародии. И написал их более 500! Талант Чехова был столь очевиден, что в 1886 году старейший писатель, друг Тургенева и Толстого, Д.В. Григорович буквально упрашивал его оставить эту грациозную репортёрскую «мелочёвку», жур-нализм, «многописание» рассказиков «короче воробьиного носа»: «Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколь-ко превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий» (курсив мой. - В.Ч.).Важный этап перехода «от Чехонте к Чехову» - повесть«Степь» (1888) о путешествии мальчика Егорушки, лирическое повествование с блестящими пейзажами, с явным конфликтом красоты природы и неустроенной человеческой жизни. В 1890 году Чехов неожиданно для многих поехал на Сахалин, центр каторги в те годы. Подобной дороги - дальней, через всю Сибирь - не преодолевал никто из русских классиков. Правда, И.А. Гончаров совершил кругосветное путешествие на фрегате «Паллада» в 1852 году, объехав Африку, острова Индийского океана, Японию, но каторжная Сибирь осталась вне его поля зрения. Чехов ехал в болевую точку России... Итог поездки - книга «Остров Саха-лин» (1890-1895) и иное, что гораздо важнее, - новый тип чехов-ской новеллы, сжатой драмы и почти эпопеи: «Дуэль» (1891), затем - рассказы «Мужики» (1897), «В овраге» (1900) и др.В 1892 году Чехов купил небольшое имение Мелихово подМосквой. Здесь были написаны такие шедевры, как «Палата Nº 6»(1892), «Дом с мезонином» (1896), «Моя жизнь» (1896), «Чело-век в футляре», «Крыжовник» и «Ионыч» (все три - 1898), а также пьесы «Чайка» (1895) и «Дядя Ваня» (1897).Особенность произведений Чехова - в искусстве видеть и движение чувств, и зарождение драматических коллизий в бытовой сфере, в «подтексте» сказанного. Писатель создал также новую драму: это не демонстрация условных правил произведения для сцены, а показ жизненных обстоятельств, где важны не объясняющие всё монологи, а многоликий разговор как будто ни о чём, не готовые слова, а, скорее, недоговоренности, намё-ки, фразы со скрытым «подтекстом». Чехов и в прозе не был простым рисовальщиком, душевно немым перед предлежащим отчуждённым миром природы, стихией быта, голосами челове-ческих страстей. «Чехов одушевлял всё, чего касался глазом (кур-сив мой. — В.Ч.): его пейзаж не менее психологичен, чем люди, его люди не менее психологичны, чем облака... Пейзажем он пишет своего героя, облаками рассказывает его прошлое, дождём изображает его слёзы», - писал о Чехове писатель Л.Н. Андреев.Драматургии Чехова - а её характернейшим образцом явля-ется «Вишнёвый сад» (1903) - свойственна та же текучестьи изменчивость «микрособытий», со всеми бытовыми мелоча-ми, которые и к финалу не разрешают, а накапливают тревожные вопросы, концентрируют страдания и разочарования геро-ев, усиливают незавершённость судеб.О чём говорит эта пьеса?Речь идёт не только о разорении идеалистов-дворян Гаева, Раневской, Ани, Симеонова-Пищика и торжестве купца Лопа-хина.Есть ещё образ сада - белое море цветения, символ неумирающего прошлого, важного и для проигравших и для покупателя-победителя, сад, символ долгой мирной жизни пред-ков, неустанного труда на земле. Сами деревья, с их листвой, плодами, с круговоротом цветения и плодоношения, с пением птиц, обращены к человеческой памяти, чувству красоты. Про-шлое, живущее в природе, - беззащитно и всесильно одновре-менно. И когда Раневская, главная героиня, которую, как всегда у Чехова, гонит по жизни не одна роковая любовь, но «все имеющиеся сложения жизни в целом», т.е. сплетение причин и обстоятельств, восклицает: «О, мое детство, чистота моя!... О сад мой! После тёмной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя», то это означает многое: утраты временны, преходящи, явятся ещё новые «садовники», которым помогут их ангелы небесные...и изменчивость «микрособытий», со всеми бытовыми мелоча-ми, которые и к финалу не разрешают, а накапливают тревожные вопросы, концентрируют страдания и разочарования геро-ев, усиливают незавершённость судеб.О чём говорит эта пьеса?Речь идёт не только о разорении идеалистов-дворян Гаева, Раневской, Ани, Симеонова-Пищика и торжестве купца Лопа-хина. Есть ещё образ сада - белое море цветения, символ неумирающего прошлого, важного и для проигравших и для покупателя-победителя, сад, символ долгой мирной жизни пред-ков, неустанного труда на земле. Сами деревья, с их листвой, плодами, с круговоротом цветения и плодоношения, с пением птиц, обращены к человеческой памяти, чувству красоты. Про-шлое, живущее в природе, - беззащитно и всесильно одновре-менно. И когда Раневская, главная героиня, которую, как всегда у Чехова, гонит по жизни не одна роковая любовь, но «все имеющиеся сложения жизни в целом», т.е. сплетение причин и обстоятельств, восклицает: «О, мое детство, чистота моя!... О сад мой! После тёмной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя», то это означает многое: утраты временны, преходящи, явятся ещё новые «садовники», которым помогут их ангелы небесные...Золотые» и «серебряные»нити русской литературыМножество жизненных проблем русской истории с её рефор-мами, войнами и революциями во всей полноте отражаются в золотом и Серебряном веках русской литературы. В ней задаются прямые вопросы к вечной Руси, закрытой туманами, скорбью очередного лихолетья, или вопросы к народу, богатырю, ещё спящему («Ты проснёшься ль, исполненный сил» (Н.А. Некра-сов), «Иль у сокола крылья связаны, / Иль пути ему все заказа-ны» (А.В. Кольцов)...Магнетизм русской литературы в уникальных художественных мирах, в их своеобразном взаимодействии, в отражении национального самосознания народа, в утверждении высочай-ших духовных ценностей - самопожертвования, совести, доб-роты, человечности, справедливости... Всё это определяет особую миссию писателя. Прекрасно сказала Марина Цветаева о том, что поэт в России - «эмигрант из Бессмертия во время».В год столетия гибели А.С. Пушкина известный русский философ И.А. Ильин писал о великом даре поэта: «Он (Пуш-кин. - В.Ч.) дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории».Золотой и серебряный «лучи» русской литературы исходят из пушкинского солнечного центра. Эти две блистательные эпохи расцвета русской литературы в своей совокупности обра-зуют на пушкинской основе как бы огромную арку, негасимую радугу, осеняющую всех нас. Именно от Пушкина начинаются миры великих русских писателей.Разве не большими и малыми солнечными центрами были и гениальные, пророческие и исповедальные произведения М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, весь эпический мир Л.Н. Толстого, трагические герои «с признаками великого сердца», одержимые поисками красоты, спасающей жизнь, в романах Ф.М. Достоевского?Разве не продолжает этот ряд А.А. Блок, «дитя добра и света», С.А. Есенин с его песенным лиризмом и М.А. Шолохов, создатель лучшего эпического романа ХХ века «Тихий Дон», драматичнейшие светлые дарования И.А. Бунина, И.С. Шмелё-ва, М.А. Булгакова, А.П. Платонова? Ведь не случайно Максим Горький однажды признался, что «это, знаете ли, страшно хорошо - быть рождённым с солнцем в крови»...Эпоха прозы, сформировавшая и захватившая читатель-ское внимание в XIX веке пафосом борьбы с крепостничеством, с замедлением самого исторического процесса, поражением в Крымской войне 1853—1855 годов, заставила многих талантливых мастеров искать свой путь для России, извлекать из действительности глубинные конфликты, лепить свой образ народа.Обратите внимание на одно только название статьи Н.А. Добро-любова о романе И.С. Тургенева «Накануне» (1860) - «Когда же придёт настоящий день?». Настоящий день, настоящий герой, «луч света»... Всё общество к 1861 году, к моменту отмены крепостного права, жило в состоянии «накануне», задумывалось над вопросом «Что делать?». Добролюбовская статья была манифестом ожидания, тревожного беспокойства за судьбу России.Созвучны ей заглавия многих книг: «Обрыв» (1868) И.А. Гонча-рова, «Отцы и дети» (1862) И.С. Тургенева, «На ножах» (1871) Н.С. Лескова, наконец, «Что делать?» (1862-1863) и «Пролог»(1877) Н.Г. Чернышевского. «Накануне» чего, «пролог» к чему?Куда пролагала путь Россия, какие перевалы, обрывы, конфликты лежали на её пути? В каких новых художественных формах, повествовательных структурах выразится кризисное время наследниками Пушкина и Гоголя?Больше всего ожиданий и надежд, исполненных по-разному, было обращено в 1840-1860-е годы (и даже позднее -в 1870-е годы) к таким мастерам прозы, как Иван Александрович Гончаров (1812-1891), создатель трёх монументальных романов.Доныне, вероятно, актуально великое реалистическое (и монументально-символическое) обобщение Гончарова, заклю-чённое в понятиях «Обломовка», «обломовщина»... Известный публицист и философ В.В. Розанов (1851-1919) даже свой очерк о безвольном, бесхребетном, без железа в характерах, Временном правительстве 1917 года назовёт в духе Гончарова «Револю-ционная Обломовка».Обломовщина - если судить только по эпической IX главе романа «Сон Обломова», опубликованной Гончаровым в 1849 году, - это сумеречный портрет духовной пассивности, праздности, боязни деятельной истории, присущей и герою романа, и провинциальной среде, его воспитавшей.Такой стихии сна не знала русская проза!Характер Ильи Ильича Обломова говорит о сложной природе и этого «сна» (застоя), и всей праздности, лежебочества, охватывающего порой Русь: герой и в городе, и в столице, и в чиновничьей среде, внешне суетливой, одержимой авто-матическими страстями карьеризма, испытывает сонное «уга-санье». «...Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцеля-рии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни..» Обломовщина - это и общественное неустройство, застой, жизнь без вдохновляющих ум и чувство событий, скитания человека от одной Обломовки до другого тихого очага, где тоже гаснут порывы к деятель-ности. В сущности, и квартира Обломова в Петербурге, где он общается с внешним миром через слугу Захара, и мещан-ский дом на Выборгской стороне, куда герой переезжает после женитьбы на вдове Пшеницыной, - это очередные, роковые возвращения к укладу Обломовки. Какое изумительное - кошмарное! - постоянство.Но кто противостоит обломовщине? Только ли «отрицате-лен» Илья Ильич Обломов?Западник Штольц не знает ни высоты, ни глубин России, хотя в его практической работе по обустройству страны, подъёму её промышленности, созданию дорог есть ещё отголосок реформ Петра. Он тоже хотел бы - «на высоту уздой железной» Россию поднять на дыбы, изжить Обломовку, а вместе с ней, наверное, и множество прекрасных качеств народного характера.Обломов же - вовсе не заурядный ленивый простак, не воплощение бездельника-мудреца, зарывшего свой талант, не изваяние созерцателя-философа в домашних тапочках, неотделимого от дивана и слуги Захара. Он, видимо без особого расчёта автора, стихийно отобразил какое-то сложное перепутье страны, выразил нежелание России идти целиком путём прагматичного Штольца, строить свою судьбу, растворяясь в чужой мере счастья, успеха, величия. Прежде всего в идеалах стяжания, «деланья денег». Но это решение героя, как и оценка в романе «сна Обломова», когда мерцает отчасти ожидание «райского желанного житья», слож-ное, во всём этом много нерешительности, зыбкого мечтательства.Автор оставляет Обломова во власти мифов и смутных надежд, вечного расчета «на авось». Силу Штольца, заключённую в его узости, односторонности, Обломов никогда принять не может. Но как всё объять, всё вместить, ничего прекрасного не откинуть?Одинок ли был Гончаров на этом перепутье?Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883) - «гений меры», продолживший пушкинские традиции лаконичной прозы, мастер не расползающегося, а «сжимающегося» выражения социальной и лирической темы, убравший в известном смысле границы между романом и повестью, стихотворением и новеллой.Сам писатель достаточно скромно оценивал своё место в русской литературе после Пушкина, Лермонтова и Гоголя:«Я один из писателей междуцарствия - эпохи между Гоголем и будущим главою» (из письма С.Т. Аксакову 1856 г.).В великую летопись русской литературы Тургенев вошёл, конечно, чудесной поэмой о России - сборником новелл (ещё почти получерков в духе тогдашней «натуральной школы»)«Записки охотника» (1852) и романом «Отцы и дети» (1862).Для глубокого понимания и ныне интересного конфликта романа «Отцы и дети», и в особенности для понимания главного героя — «нигилиста» (отрицателя всего консервативного, «бунта-ря без знамени», «революционера без революции») Евгения База-рова, следует помнить отзыв Ф.М. Достоевского: « Ну и досталось же ему (Тургеневу. - В.Ч.) за Базарова, беспокойного и тоску-ющего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм» («Зимние заметки о летних впечатлениях», 1863).Под какие бы своды ни вошёл медик Евгений Базаров, они почему-то всякий раз оказываются для него давяще-низкими,стесняющими.Базарову тесно в крохотных комнатках отцов-ского домика, где пуховые постели, громоздкие диваны «съе-дают» всё пространство, он почти как орёл в темнице. Жить можно, лететь некуда. «Он злобно глядел в темноту: воспоми-нания детства не имели власти над ним...» В небольшом доми-ке болтливой статистки от нигилизма Авдотьи Кукшиной, где кипят развязные пошлые речи о браке - «преступление это или предрассудок?» - Базаров тоже сжимается, чтобы не развалить дерзким жестом и этот кукольный дом, и всю игрушечную беседу: «...громко зевнул, встал и, не прощаясь с хозяйкой, вышел вон» (курсив мой. - В.Ч.).В Базарове ожило, заговорило и вольномыслие естествоиспы-тателей, спорящих в лабораториях, и пафос мальчиков-идеалис-тов, недоучившихся, но искренне желающих свергнуть дутые авторитеты.Но почему Базаров так боится стихии красоты, поэзии, Рафаэля и Моцарта? Это объясняет история любви Базарова. Вместе с возникновением этого чувства в нём ожило гамлетовское сомнение во всём: в силах человека, в смысле своего отрицатель-ства, нигилистического вызова. Базаров внезапно становится печальным, видит себя такой же, как и все, крошечной песчин-кой праха, он вспоминает печаль великих французских философов Паскаля и Монтеня: «А я думаю: я вот лежу здесь под сто-гом... Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удаётся про-жить, так ничтожна перед вечностью, где меня не было и не будет... А в этом атоме, в этой математической точке кровь обра-щается, мозг работает, чего-то хочет тоже... Что за безобразие!Что за пустяки!»Это, пожалуй, самый глубокий и интимный «слой» в много-составном духовном мире Базарова. Снова бунт, правда такой печальный, чуждый всякого позёрства. Неизбежность конца, краткость дерзаний и радости, непрочность и хрупкость чело-веческого «я» в океане космоса. Как и кем допущено в мире это «безобразие»?Самое же удивительное, что резко отделило Базарова от нигилистов, его окружавших и грядущих, - это предсмертное бормотание, вырвавшееся из клетки догмы, присяги, из-подформул нигилизма: «Я нужен России... Нет, видно, не нужен.Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник... мясо продаёт... мясник... постойте, я путаюсь... Тут есть лес...»Это трагедия поверженного титана, одинокого везде, на всём пути, — она гораздо серьёзнее и глубже гибели традиционных романтических героев.Мотив роковой двойственности русского народного характе-ра, самой России - «ты и могучая, ты и бессильная» (Н.А. Некра-сов), «Святая Русь покрыта Русью грешной» (скажет в XX веке М.А. олошин) - будет на многие десятилетия направлением и сферой споров, страстных признаний, диалогов с Русью в твор-честве, публицистике русских писателей.Для Николая Семёновича Лескова (1831-1895) Россия - это земля праведников и подвижников, «очарованных стран-ников», воительниц, людей неистовой страсти. И невозможно вписать лесковского богатыря Ивана Флягина («Очарованный странник», 1873) ни в какую рационально мыслящую партию, группу, «ячейку»: для него жизнь талантливее, ярче, изначальнее любых доктрин и программ. Многое переживший: и ратные подвиги, и очарование красотой цыганки Грушеньки, и страшную экзекуцию, которой его подвергли в плену, герой ищет способ «пострадать за народ». Не за ту или иную группу, «плат-форму», доктрину, а за народ. «Мне за народ очень помереть хочется», - признаётся Флягин, полагая, что в этой смерти он победит своё несовершенство, вечную неправедность, исполнит «наитие вещательного духа».Возвращаясь к мысли Тургенева о литературном междуцарс-твии - после загадочной смерти Гоголя (1852) и до появления Льва Толстого с его «Севастопольскими рассказами» (1855) и «Войной и миром», - следует, конечно, помнить: ни Пуш-кин, ни Лермонтов, ни Гоголь, ни Грибоедов вовсе не исчезли из литературного процесса. Да и как забыть, к примеру, «Горе от ума» с его афоризмами, картиной нравов, если автор словно развернул, как на полотне, то, что мудрец Иван Андреевич Крылов ещё прятал в ларчиках, шкатулках своих сценических басен.Не только поэты «пушкинской плеяды», но и прозаики, драматурги второй половины XIX века искали, опираясь на достигну-тое, новые пути обогащения звучности, певучести, предельной гибкости русского литературного языка, способного «и шептать,и греметь, и скрипеть, петь с птицами и шуметь с водопадами, пылать огнём и течь водою» (И.А. Ильин).Язык каждого народа - созидательная сила, внутренний стержень его души, огонь неугасимый - точнейшее доказатель-ство его вечности, реальное опровержение идей «конца исто-рии», наступления унылой «эпохи скуки», однообразия потре-бительских обществ.Русский язык поистине был выстрадан народом в течение веков, он стал «художественной ризой его души и его духа» (И.А. Ильин), самой России в её звуковом, образном обличии.И не случайно именно с русским языком, с «глаголом вечной жизни», неотделимым от чувства совести и сострадания, связано было как бы осеняющее весь золотой век, его послепушкин-скую половину, признание И.С. Тургенева: «Ты один мне под-держка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя - как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома (курсив мой. - В.Ч.)! Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!»Тургенев словно предвидел наши нынешние боли и тревоги, новые дни сомнений и тягостных раздумий.Писатель ХХ века Л.М. Леонов говорил о народе как о могучем шествии в будущее всех поколений: «Когда народ движется к своим историческим целям, его всегда больше, чем можно сосчитать глазом. Вместе с ним идут духовные предшествен-ники его героев и гениев, создатели его славы... Незримо, нога в ногу, они шагают с нами, и... мы слышим их дыханье».Когда появились первые повести Льва Николаевича Толстого (1828-1910) «Детство» (1852) и «Отрочество» (1854), то именно Тургенев сказал: «Вот, наконец, преемник Гоголя - нисколько на него не похожий, как оно и следовало ожидать» (курсив мой. - В.Ч.).«Война и мир» (1863-1869) - это синтез грандиозной эпопей и семейного романа, далеко ушедший от первоначального замысла произведения, с глубоко обоснованной стройной кон-цепцией истории как реализации стихийной («роевой») жизни человечества. Толстой сравнивает великосветскую толпу, чес - вующую в Москве Багратиона, с природой, с пчелиным ульем, где ничто не выделяется: «. как пчёлы на весеннем пролёте, сновали взад и вперёд».История - итог взаимодействий множества частных и все-общих, часто неосознанных интересов.В сущности, все победы русской армии, народа в войне 1812 года, освещение Толстым Бородинской битвы - это гени-альное исследование писателем именно игры, взаимодействия великих сил и сложных причин.Человеческие судьбы для Толстого - это нити, которые помимо воли и даже свободных решений людей сплетаются, превращаясь в картину прошлого, в которой уже ничего не изменить.В «Войне и мире» неуловимо прочно соединились события и судьбы родовитых дворянских семей, прежде всего родичей Толстого (особенно рода Волконских), его родословная, и летопись страны, что только усилило эпичность великого романа.В доме Ростовых, где выросла главная героиня Наташа, завелась, вопреки войнам, походам, «наполеонизму», царящим в мире, «какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где есть милые, очень молодые девушки». В это же время в усадьбе Болконских совсем другие печали и радос-ти: трудные роды у жены князя Андрея, «одна какая-то общая забота, смягчённость сердца и сознание чего-то великого, непо-стижимого, совершающегося в эту минуту». И вслед за этим - смерть матери младенца: «...вдруг ветер, пахнув холодом, сне-гом, задул свечу» (курсив мой. - В.Ч.)... Князь Андрей во время крещения сына забыл о своих «наполеоновских» порывах: он одобрительно кивнул няне, сообщившей ему, что «брошен-ный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл».И даже то, что «философ и шалун» Пьер Безухов с его сложными духовными скитаниями, с его открытием «идеального» мужика Каратаева стал вдруг в романе одним из доверенных лиц истории, не уменьшило историзма произведения.Это самый подлинный Толстой, великий тайновидец жизни души, эпический летописец богатства и сложности жизни.Русская литература уже нуждалась в таком свободном, ничем не стеснённом, чуждом узкой тенденциозности, «славя-нофильской» или «западнической», эпическом повествовании.Толстой показал также, что есть идеальные русские характе-ры, образцы благороднейшего поведения.Современники, и прежде всего И.С. Тургенев и А.А. Фет, обратили внимание на известный переизбыток в  романе философско-исторических рассуждений, в особенности на тол-стовские тезисы о стихийности, «внеразумности» истории. И на чрезмерную идеализацию, превращение в знаковую «философ-скую фигуру», воплощающую русский народ, Платона Кара-таева. Он, данный только через восприятие Пьера Безухова, в обстоятельствах плена, был в избытке «округлён», сделан самодостаточным, самоуспокоенным.Тургеневу не правился также психологический анализ, который составлял основу творческого метода Толстого. Сила же и ори-гинальность таланта автора романа-эпопеи заключались именно в его упикальном умении изображать «диалектику души»! чело-века. И всё же Тургенев высоко ценил Толстого: «Роман Толстого - вещь удивительная... Всё бытовое, описательное, военное - это первый сорт: и подобного Толстому мастера у нас не имеет-ся» (6 марта 1868 года, письмо Я.П. Полонскому). В 1871 году в письме А.А. Фету во время болезни Толстого он подтвердил, что Толстой «единственная надежда нашей осиротевшей литературы».Многократное повторение смыслонесущего слова, уточнение величайшей гуманистической мысли - не соединять в безликое упрощенное целое мир народной простоты, обычаи народной жизни и личностные высокодуховные ценности, не создавать нечто среднеарифметическое, однообразное, а воспроизводить сложное единство, «изначальную приобщённость к народу, к целому», - свидетельства явного обращения Толстого к пуш-кинской русской картине мира. Толстой не заслоняет Наташей Ростовой Элен Безухову, Андреем Болконским капитана Туши-на, чудесным Петей Ростовым вечно самонаблюдающего (и устраивающего себе самоиспытания) Пьера Безухова. Он вписывает эти образы в некое народное целое. И возникает эпопея - «дом из слов, в котором можно жить всем» - вечная, как сама Россия.Идеи Толстого остались в русской культуре. В 1941 году, в час фашистского нашествия, когда возникла угроза Москве, самому бытию русского и других народов России, его однофа-милец, тоже эпический художник Алексей Николаевич Гол-стой (1882-1945), автор романов «Пётр Первый» (1929-1945), «хождение по мукам» (1919-1941), написал: «Родина - это движение народа по своей земле из глубины веков к желанному будущему, в которое он верит... Это - вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неотменимость своего места на земле» (курсив мой. - В.Ч.).Все лучшие произведения русской прозы с началами эпичес-кой прочности, с биением жизни, без её упрощения будут созданы в ХХ веке в русле Л.Н. Толстого: среди них и «Разгром»(1927) А.А. Фадеева, и «Белая гвардия» (1925) М.А. Булгакова, и, конечно, эпопея «Тихий Дон» (1927-1940) М.А. Шолохова.Через всё творчество Л.Н. Толстого проходит тема естественного сопротивления человека любой несвободе, узаконен-ному подавлению, духу неравенства и разобщения людей, стан-дартизации личности. Толстой страшился очерствения живой души, боялся за человека, отрываемого от природы - естественной основы, от чистоты детства! Его лучшие, наиболее свободные герои - а среди них и охотник Ерошка из «Казаков», и Федя Протасов из поздней пьесы «Живой труп», и, конечно, герои «Войны и мира» - ведут духовные сражения за новый тип поведения и мышления, за обновление мира, за «воскреше-ние» человеческого в человеке (тема последнего романа «Вос-кресение», 1899). Писатель учил тому, что знание сердечное - высокое нравственное чувство, вложенное в человека природой, детством, знание, несущее в себе энергию жизни, выше любой книжности, рационального расчета. И потому считал возмож-ным...учиться у крестьянских детей! Эта «учёба» приближает человека к мысли: надо жить не для «нужды» (т.е. ради потре-бительства), а для «души», снимая противоречия между досадной краткостью, конечностью человеческой жизни и бесконечностью великого процесса всеобщей жизни.Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881) ставит своих героев в самые тяжёлые, неимоверно трудные положения, и тогда выявляются такие стороны мысли и характера, которые в обычных условиях нельзя обнаружить. В его романах навсегда увлекает захваченность того или иного персонажа идеей, замыслом, даже безумием принятого, правда не без сомнений, решения. Сами голоса героев писателя - это «идеологические голоса» (М.М. Бахтин), голоса спорщиков, оппонентов, чувст-вующих чужое слово, свою же неправоту, зыбкость своей воли.«Не вы съели идею, а она вас съела», - говорит один из персонажей романа «Бесы». Отсюда, вероятно, такая высокая «темпе-ратура» слова — в спорах, в монологах, в сновидениях, в состояниях его героев. «Лицо его было мокро от слёз», «взор и мысль просили простору», «не веселья жажду, а скорби и слёз»; «она была в каком-то забыть»; «он шёл, смотря кругом рассеянно и злобно»; «выпил залпом, как будто потушил огонь в груди»; «да, замочился... я весь в крови!» — это всё состояния и их воплощение в слове в «Преступлении и наказании». Продолжить этот ряд «чрезмерных», порой на грани отчаяния и смерти состояний можно при чтении и других произведений писателя.В романе «Преступление и наказание» (1866) идея преступ-ления во имя какого-то умозрительного блага человечества, во имя «проклятой мечты», которую и исполнить страшно, и отречься от которой для героя невозможно, - эта идея предстала как страшная крестная ноша для нищего студента Родиона Расколь-никова. Ему отвратительно представить, что он вообще возьмёт топор, станет бить по голове старуху процентщицу, но он чувст-вует, что «нет у него более свободы рассудка». «Точно он попал клочком одежды в колесо машины, и его начало в него втягивать».Своеобразный приём «идеологического преступления», обострённое восприятие и познание мира героем в свете добровольно свершённого или задуманного преступления на идейной, так сказать, почве и составляет душу «жестокого эксперименти-рования». «Цвет преступления» имел у Достоевского множество оттенков, которые тесно связаны с мировоззренческой эволюцией писателя. Но чаще всего герои связаны, как Раскольников и Ставрогин, прямо или, как Иван Карамазов, косвенно прово-кационной позицией любопытствующего наблюдателя.У жас одиночества Родиона Раскольникова, разобщённости людей Достоевский раскрывает особенно последовательно.И как психологически глубоко, тонко проанализированы все оттенки чувств Раскольникова! Пока преступление впереди, оно и мучает, и манит, даже завораживает героя, сулит призрачное величие, взлёт над обычными людьми, демонстрацию смелости, необычности. Но преступление оборачивается натуралистичес-кой тошнотворной изнанкой. Он даже не берёт тех денег, ради которых всё случилось, ощущает весь ужас содеянного, отрезв-ление, бегство в пустоту...Достоевский, заглядывая в человеческую душу, необычайно удлинил психологические «тени» страдания, мук, - человечество впервые увидело благодаря ему, как глубоко, многообраз-но, «изобретательно» может быть унижен и оскорблён человек.Страдающий герой позволил ему заглянуть в сущий ад души, ад ума, ад голода нравственного, в который не заглядывал до него никто. Все виды этого ада — от безверия и одиночества, от деморализации Свидригайлова, Ставрогина до мук духовного самоистязания Ивана Карамазова и тайн израненной совести Раскольникова - познал писатель. И в эти бездны страдания он заглядывал с одинаково напряжённым интересом.Одним из главнейших моментов общего движения русской художественной мысли (вовсе не одной социально-политической публицистики!) стала в пореформенной России сатира Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (1826-1887). Начавший свой творческий путь в 1856 году книгой «Губернские очер-ки» (подписанной псевдонимом Н.Щедрин), великий сатирик, многие годы занимавший высокие административные посты в русской глубинке, создал уникальнейшие, чисто русские образцы сатирического творчества с элементами гоголевского «смеха сквозь слёзы» и совершенно особой верой в миссию русской интеллигенции. «Интеллигенция наша... ниоткуда не защище-на; не будь интеллигенции, мы не имели бы понятия о чести, ни веры в убеждения, ни даже представления о человеческом обра-зе», - признавался автор таких сатирических шедевров, как «История одного города» (1869-1870), «Помпадуры и пом-падурши» (1864-1874), роман «Господа Головлёвы» (1875-1880) и знаменитые «Сказки» (1883-1886).Боль, тревога за Россию, сострадание к обитателям симво-лического города Глупова («История одного города»), к столь же символическому «Коняге» (народу с его непробуждёнными талантами и достоинством) проявляется на фоне сатирическо-го, гротескного исследования действительности.Сатира в чистом виде - это, как известно, мир негативного, мир антиценностей, достойных только обличения, гротеска, горького и горестного смеха. Это экспозиция уродств, зла, нелепостей и пороков, «вывихов» и курьёзов времени и истории в ирони-ческом освещении и карикатурно-аллегорическом преломлении ситуаций и характеров. «История одного города» - это сати- смех над безголовыми временщиками-властителями условного города Глупова со всем убожеством управления, волюнтаристского жизнестроительства. «Формулы власти» и «тексты власти» сузились в одном из самых пустоголовых из них — градоначальнике Брудастом (Органчике) - до двух «музыкальных пьес»: «Разорю!» и «Не потерплю!». Идеалом человеческого общежития для другого - Угрюм-Бурчеева (пря-мой намёк на временщика Аракчеева. - В.Ч.) - стали пустыня и... казарма с её духом прямолинейности (улицы - это роты!), одинаковым цветом домов, боем барабана.Названия последующих сатирических книг Салтыкова-Щед-рина («Помпадуры и помпадурши», «В среде умеренности и аккуратности») придавали глубину сатирической мысли пи-сателя.Однако при всей ненависти к органчикам, к помпадурам у власти (как слитно звучат в «помпадурах» корни слов «помпезный» и «дурной»! - В.Ч.) великий сатирик, создавший на склоне лет «Сказки», не скрывал и других чувств, он говорил о себе: «Люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России». Благодаря этой ноте — горечи, боли, сострадания, любви к России - и в «Исто-рии одного города» возникает образ народа («громадины»), ошеломлённого, обманутого, образ, который гораздо крупнее и выше всех горделивых ничтожеств, «счастливчиков» у власти.Какой-то мистический вихрь, когда «север потемнел и покрыл-ся тучами», а из этих туч «неслось на город: не то ливень, не то смерч», остановил бег глуповского (и глупого!) времени.А в сказке-аллегории «Коняга» рядом с символическимКонягой, изработавшимся на пашне и в дороге, родственным некрасовской кляче Саврасушке, нередко возникает чисто гого-левский лирический образ необъятного простора, дали, полей:«Нет конца полям; всю ширь и даль они заполонили; даже там, где земля с небом слилась, и там всё поля... Из века в весказоч-неет грозная, неподвижная громада полей, словно силу сказочную в плену у себя сторожит. Кто освободит эту силу из плена?Кто вызовет её на свет?»Неудивительно, что такие великие современники М.Е. Сал-лыкова-Щедрина, как Н.А. Некрасов, И.С. Тургенев, А.И. Герцен, Л.Н. Толстой, восхищались этой трагической сердечностью сати-рика, его мечтой о народе-богатыре, который избавится от всех захребетников, паразитов, «премудрых пискарей», «пустоплясов».Можно ли сказать о литературе 1840-1870-х годов как об эпохе прозы? Не лучше ли видеть их, поэзии и прозы, взаимо-действие?Не одна полная тревог душа словно мечется, ропщет за каждой строкой гениальных поэтов Фёдора Ивановича Тютчева(1803-1873) и Афанасия Афанасьевича Фета (1820-1892).В их поэзии лирическое «я», ранее у романтиков свидетель-ствовавшее только о крайне резком, неповторимом состоянии индивидуального сознания, не просто расширило горизонты лиризма, обрело часто беспредельную «лирическую дерзость» (слова Л.Н.Толстого о Фете), но и психологическую сложность лирических интуиций и ассоциаций, сгущённость пережива-ний во времени. Оно всё чаще стало объединять в лирическом настроении читателя и поэта, говорящего и внемлющего, выражать общие их страдания и стремления.Тютчев с детства встречал в домашнем окружении многих культурнейших людей России, в том числе поэта В.А. Жуковско-го, он рано начал переводить и писать стихи, овладел несколькими европейскими языками. Поэт верил, что на мировой чаше весов Россия как объединитель славянства, носитель высоких нравственных качеств перевесит всё. А единственной революцией, кото-Рую, по его шутливому замечанию, он признаёт, является... весна!И эта «весна» - свежесть, молодость - свидетельство нравственной мощи России, которую Царь Небесный, т.е. Христос, «исхо-дил благословляя», даст отпор разрушительным силам европей-ских буржуазных революций, определит судьбы мира. В поэзии Тютчева центральной темой было единство всемирной жизни, единство природной и душевно-эмоциональной жизни человека.Высшее счастье для человека: «И жизни божеско-всемирной / Хотя б на миг причастен будь». Эта причастность - мучительное состояние. Поэт верил, что человек, «мыслящий тростник», живёт в вечной тревоге между земным и небесным мирами:О вещая душа моя!О сердце, полное тревоги, -О, как ты бьёшься на пороге -Как бы двойного бытия!..«О вещая душа моя...», 1855В циклах о любви, в частности в «денисьевском» цикле (обращённом к Е.А. Денисьевой), поэт говорит о разрушительной и возвышающей силе любви, о том, что «в полной слепо-те страстей» человек нередко губит то, что «сердцу нашему милей». Жемчужинами русского романса стали стихотворенияТютчева «Я встретил вас...», «Я помню время золотое...».Не менее музыкален и проникновенно лиричен в своих творениях Фет, чьи поэтические шедевры поражают художни-ческой дерзостью и особой экспрессией в изображении особых состояний мира и человека:Прозвучало над ясной рекою,Прозвенело в померкшем лугу,Прокатилось над рощей немою,Засветилось на том берегу.«Вечер» <1855>Служение «культу мгновения», способность запечатлеть жизнь в её вершинных проявлениях делают Фета подлинным певцом света и радости.С особой силой единение поэта и читателя, чувство своего присутствия во многих душах, чувство всего «горизонта ожида-ний» читателей от поэта выразил Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877). Его творчество (поэмы «Мороз, Красный нос», 1863-1864; «Русские женщины», 1872-1873; эпичес-кая поэма-роман «Кому на Руси жить хорошо», 1865-1877) во многом стало проявлением русского нравственного сознания.Некрасов, прошедший школу жизни в петербургских трущобах («углах») с непрерывным подённым трудом нищего сочинителя-разночинца, усвоивший бытописательский опыт художников «натуральной школы», а затем и уроки революционных демократов, называл свою лиру «карающей», чуждой всем «незлобивым поэтам». Он отрёкся даже от своего кре-постнического прошлого: «Хлеб полей, возделанных рабами, / Нейдёт мне в прок». Это был шаг к подлинной свободе, к истинной любви к родине. Вероятно, вечно актуальными будут строки поэта, звавшего различать деятельную, высоконравственную любовь к родине, к глубинной России, где «трудно дышится, где горе слышится», и поверхностный шум газетчиков, заказных либералов, псевдопатриотов. Как иронично само слово «витии», отнесённое к столичным мастерам словесных войн:В столицах шум - гремят витии,Бичуя рабство, зло и ложь, А там, во глубине России, Что там? Бог знает... не поймёшь.В атмосфере идейно-политической борьбы 1860-х годов по-разному, часто даже враждебно, складывались отношения Некрасова, редактора революционно-демократического журнала «Современник» (его ближайшими сотрудниками были Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов) с Тургене-вым, Л.Н. Толстым, Островским, Достоевским. Многие из них (например, Лесков) надолго уходили из журнала, но всегда они были справедливы в оценке заслуг поэта и редактора. Для его творчества характерны отказ от риторики и фразёрства, обращение к народной речи, к реальным впечатлениям.Он отринул из души, из строения фраз, рождающих стиль, всё украшающее, всё «лепное», всё, что приглушает пламя сочувствия или боли.Он находил свою интонацию боли и сострадания:Что ты жадно глядишь на дорогуВ стороне от весёлых подруг.Знать, забило сердечко тревогу -Всё лицо твоё вспыхнуло вдруг.(Курсив мой. - В. Ч.)Тройка, 1846«Жадно глядишь», «забило сердечко тревогу», «лицо твоё вспыхнуло вдруг»... Это крайности эмоционального состояния.Мчащаяся тройка, весть о возможном счастье, расцвете - вспыхнувшие надежды, мимолётный страстный порыв к иной жизни, достойной стихийного дара красоты, спасающей жизнь!Как было не ценить Некрасова тому же Достоевскому.Тройка эта - ясный намёк на даль России, где порой и «невозможное возможно». Уже в XX веке А. Блок в трагическом стихотворении «На железной дороге» вспомнит некрасовскую ситуацию ожидания, тоски, этот зов невозможного.В памяти поэта вечно жило ярославское село Грешнево, дорога на Кострому через Волгу, сиротствующие «несжатые полосы» ржи - свидетели несчастья в крестьянской семье, вечный вопрос крестьянской массы: «Кому живётся весело, вольготно на Руси?»Многие его произведения - в том числе знаменитая поэма «Кому на Руси жить хорошо», в которой возник и мифический образ Савелия, богатыря святорусского, - стали поистине энциклопедией крестьянской Руси. Некрасовская народная Русь - «и могучая и бессильная» — всегда в дороте, всегда на пороге разного рода «парадных подъездов», то просящая, то угрожающая, то молитвенная. Веселье и стон, что «песней зовётся», брожение умов и состояние, когда «громам греметь оттудова» (т.е. из крес-тьянских душ), — всё есть в поэмах и народной лирике Некрасова.Появление русского национального театра связано с именем Александра Николаевича Островского (1823-1886).До сих пор на многих сценах ставятся его пьесы: «Свои люди - сочтёмся!» (1849), «Бедная невеста» (1851), «Бедность не порок» (1852), «Гроза» (1859), «Бешеные деньги» (1869), «Лес» (1870) и др.Островский, знаток купеческого Замоскворечья, артистичес-кого быта, Заволжья с его фольклорным, сказочным наследием, не только обличитель самодурства, власти тьмы, патриархаль-ности (хотя и это направление его творческих усилий чрезвычайно важно), он был чуток к русскому слову, к тому множеству смыслов и оттенков смысла, что выстрадано было в слове русской историей, бытом, жизненным опытом людей.Историческое место Островского - а его зрелые пьесы«Свои люди - сочтёмся!», «Бедная невеста», «Не в свои сани не садись» (1852) с эскизными ещё образами самодуров, портретом самодурства как разнузданного властолюбия явились почти одновременно с антикрепостническими «Записками охотника»(1852) И.С. Тургенева - определяется его драматической, подчас трагедийно-сатирической картиной поединка между молодыми людьми с чистыми сердцами, с жаждой воли и «тёмным царст-вом» домостроя, казёнщины, нравственной и семейной неволи.Островский, безусловно, художник, близкий и Тургеневу, и Герцену, и Некрасову в обеспокоенности за народную судьбу.Конечно, многоликий и полный игры страстей, открытый волжским просторам и сказке мир Островского нельзя сводить голько к конфликтной схеме, талантливо и образно определённой критиком Н.А. Добролюбовым, схеме борьбы добра и зла: «луч света в тёмном царстве». Эта схема во многом справедлива и доныне помогает уяснить смысл трагического протеста Кате-рины в «Грозе» (1859), Ларисы в «Бесприданнице» (1878): обе героини гибнут, не найдя в мире опоры для идеальных, просвет-лённых мечтой, надеждой устремлений, не умея спасти сокровище цельной, духовно богатой личности, «сберечь красоту, талант, высокие чувства» (Ю.М. Лотман).Однако Островский - этот Шекспир купеческого Замоск-воречья, — изучивший досконально героев «тёмного царства», невежественных тиранов диких и кабаних, вовсе не был одно-плановым, схематичным разоблачителем самодуров. Он подолгу жил в Щелыкове под Костромой, и красота Волги, просторов Заволжья, преданья и легенды этого края органически вошли в его исторические хроники «Козьма Захарьич Минин-Сухорук»(1862), в драматическую весеннюю сказку «Снегурочка»(1873) и другие произведения. Друг всей жизни Островского, критик и поэт А. Григорьев уверял, не без оснований, что главное в персонажах Островского «не самодурство, а народность»...И не случайно Островского, знатока фольклора, народного быта, высоко ценили и П.И. Чайковский, и Н.А. Римский-Корсаков, и А.Н. Серов. Несколько поколений актёров Малого театра (называемого часто «Домом Островского»), от П.М. Садовского до Б.А. Бабочкина, воспитывалось на пьесах драматурга, выразителя «коренного» народного мировосприятия.Особенно народен в своей многоцветности, неистощимом богатстве юмористических, игровых, «шутейных» оттенков язык комедий и драм Островского. Это богатство писатель умножал всю жизнь.На рубеже XIX-XX веков родился и окреп талант выдающегося новеллиста и драматурга, чьё имя известно каждому образованному человеку. Антон Павлович Чехов (1860-1904) в годы учёбы на медицинском факультете Московского университета активно сотрудничал в юмористических журналах «Стрекоза» и «Осколки». Под псевдонимом Антоша Чехонте (и другими) он сочинял юморески и «шутейные» рассказы-сцен-ки, анекдоты, пародии. И написал их более 500! Талант Чехова был столь очевиден, что в 1886 году старейший писатель, друг Тургенева и Толстого, Д.В. Григорович буквально упрашивал его оставить эту грациозную репортёрскую «мелочёвку», жур-нализм, «многописание» рассказиков «короче воробьиного носа»: «Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколь-ко превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий» (курсив мой. - В.Ч.).Важный этап перехода «от Чехонте к Чехову» - повесть«Степь» (1888) о путешествии мальчика Егорушки, лирическое повествование с блестящими пейзажами, с явным конфликтом красоты природы и неустроенной человеческой жизни. В 1890 году Чехов неожиданно для многих поехал на Сахалин, центр каторги в те годы. Подобной дороги - дальней, через всю Сибирь - не преодолевал никто из русских классиков. Правда, И.А. Гончаров совершил кругосветное путешествие на фрегате «Паллада» в 1852 году, объехав Африку, острова Индийского океана, Японию, но каторжная Сибирь осталась вне его поля зрения. Чехов ехал в болевую точку России... Итог поездки - книга «Остров Саха-лин» (1890-1895) и иное, что гораздо важнее, - новый тип чехов-ской новеллы, сжатой драмы и почти эпопеи: «Дуэль» (1891), затем - рассказы «Мужики» (1897), «В овраге» (1900) и др.В 1892 году Чехов купил небольшое имение Мелихово подМосквой. Здесь были написаны такие шедевры, как «Палата Nº 6»(1892), «Дом с мезонином» (1896), «Моя жизнь» (1896), «Чело-век в футляре», «Крыжовник» и «Ионыч» (все три - 1898), а также пьесы «Чайка» (1895) и «Дядя Ваня» (1897).Особенность произведений Чехова - в искусстве видеть и движение чувств, и зарождение драматических коллизий в бытовой сфере, в «подтексте» сказанного. Писатель создал также новую драму: это не демонстрация условных правил произведения для сцены, а показ жизненных обстоятельств, где важны не объясняющие всё монологи, а многоликий разговор как будто ни о чём, не готовые слова, а, скорее, недоговоренности, намё-ки, фразы со скрытым «подтекстом». Чехов и в прозе не был простым рисовальщиком, душевно немым перед предлежащим отчуждённым миром природы, стихией быта, голосами челове-ческих страстей. «Чехов одушевлял всё, чего касался глазом (кур-сив мой. — В.Ч.): его пейзаж не менее психологичен, чем люди, его люди не менее психологичны, чем облака... Пейзажем он пишет своего героя, облаками рассказывает его прошлое, дождём изображает его слёзы», - писал о Чехове писатель Л.Н. Андреев.Драматургии Чехова - а её характернейшим образцом явля-ется «Вишнёвый сад» (1903) - свойственна та же текучестьи изменчивость «микрособытий», со всеми бытовыми мелоча-ми, которые и к финалу не разрешают, а накапливают тревожные вопросы, концентрируют страдания и разочарования геро-ев, усиливают незавершённость судеб.О чём говорит эта пьеса?Речь идёт не только о разорении идеалистов-дворян Гаева, Раневской, Ани, Симеонова-Пищика и торжестве купца Лопа-хина.Есть ещё образ сада - белое море цветения, символ неумирающего прошлого, важного и для проигравших и для покупателя-победителя, сад, символ долгой мирной жизни пред-ков, неустанного труда на земле. Сами деревья, с их листвой, плодами, с круговоротом цветения и плодоношения, с пением птиц, обращены к человеческой памяти, чувству красоты. Про-шлое, живущее в природе, - беззащитно и всесильно одновре-менно. И когда Раневская, главная героиня, которую, как всегда у Чехова, гонит по жизни не одна роковая любовь, но «все имеющиеся сложения жизни в целом», т.е. сплетение причин и обстоятельств, восклицает: «О, мое детство, чистота моя!... О сад мой! После тёмной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя», то это означает многое: утраты временны, преходящи, явятся ещё новые «садовники», которым помогут их ангелы небесные...и изменчивость «микрособытий», со всеми бытовыми мелоча-ми, которые и к финалу не разрешают, а накапливают тревожные вопросы, концентрируют страдания и разочарования геро-ев, усиливают незавершённость судеб.О чём говорит эта пьеса?Речь идёт не только о разорении идеалистов-дворян Гаева, Раневской, Ани, Симеонова-Пищика и торжестве купца Лопа-хина. Есть ещё образ сада - белое море цветения, символ неумирающего прошлого, важного и для проигравших и для покупателя-победителя, сад, символ долгой мирной жизни пред-ков, неустанного труда на земле. Сами деревья, с их листвой, плодами, с круговоротом цветения и плодоношения, с пением птиц, обращены к человеческой памяти, чувству красоты. Про-шлое, живущее в природе, - беззащитно и всесильно одновре-менно. И когда Раневская, главная героиня, которую, как всегда у Чехова, гонит по жизни не одна роковая любовь, но «все имеющиеся сложения жизни в целом», т.е. сплетение причин и обстоятельств, восклицает: «О, мое детство, чистота моя!... О сад мой! После тёмной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастия, ангелы небесные не покинули тебя», то это означает многое: утраты временны, преходящи, явятся ещё новые «садовники», которым помогут их ангелы небесные... СКОРАТИТЕ ДО 6000 ТЫСЯЧ СЛОВ , НО ЧТОБ ГЛАВНЫЙ СМЫСО ОСТАВАЛСЯ