Вечером, возвращаясь с прогулки, Левитан долго смотрел на церковь, стоявшую рядом с часовней, на тёмные кресты погоста, на Заволжский лесной простор, озарённый закатом. Этот простор, одинокие кресты и тишина волжского вечера напомнили ему горечь детства, первое причастие к природе, туманные мечты о творчестве. И, конечно, на другой день он усердно работал. Плыли облака, жадно застывали на цветах, шмели гудели, сосны над оврагом; но для художника сейчас как будто не существовало ничего, кроме отразившихся на полотне церкви погоста, заречного пространства. Сосредоточенный, весь перевоплощённый в зрение, он уверенно наносил разноцветные мазки из нестройной путаницы, которых вырастали и выцвели строгие линии музыкально-округлённые очертания. И нельзя было не поразиться этому чуду — созданию произведения искусства.
Исаак Ильич с наслаждением вдыхал густой запах красок, с наслаждением чувствовал всё возрастную жажду работы. Иногда он давал себе короткий отдых, прерывая работу. Художник откладывал кисти, вставал, смотрел, отойдя на несколько шагов, на свою работу.