317. Составьте сложный план и тезисы отрывка из воспоминаний А . Ф . Ко- ни о Л . Н . Толстом . Разделите страницу тетради на две части : в леной, значи- тельно меньшей, записывайте пункты плана , в правой — тезисы. Мне трудно ? припомнить" все наши разговоры? и все узоры той роскошной ткани мыслей, образов и чувств, которыми было полно все , что говорил Толстой. Во время долгих послеобеденных? прогу- лок он обращаяся? часто к своим воспоминаниям, и тут мне при- ходилось сравнивать технику его речи с техникой других мастеров литературного слова, которых мне приходилось слышать в жизни. Я помню Писемского. Он не говорил, а играл, изображая людей в ли - цах , - жестом и голосом. Его рассказ не был тонким рисунком ис - кусного мастера, а был декарациею, намалеванною твердою рукой и яркими красками. Совсем другою была речь Тургенева с его мяг - ким и каким-то бабьим голосом, высокие ноты которого так мало шли к его крупной фигуре. Это был искусно распланированный сад, в котором широкие перспективы и сочные поляны английско- го парка перемежались с французскими замысловатыми стрижены- ми аллеями, в которых каждый поворот дороги и даже каждая тро- пинка являлись результатом целесообразно направленной мысли. И опять иное впечатление производила речь Гончарова, напоминавшая картины Рубенса, написанные опытною в своей работе рукою, соч - ными красками, с одинаковою тщательностью изображающею и ши - рокие очертания целого и мелкие подробности частностей. Я не ста- ну говорить ни про отрывистую бранчливость Салтыкова, ни про сдержанную страстность Достоевского, ни про изысканную, под- дельную простоту Лескова, потому что ни один из них не оставлял цельного впечатления и в качестве рассказчика стоял далеко ниже автора написанных им страниц. Совсем иным характером отлича - 177 лось слово Толстого. За ним как бы чувствовалось биение сердца. Оно всегда было просто и поразительно просто по отношению к создаваемому им изображению, чуждо всяких эффектов в конструк- ции и в распределении отдельных частей рассказа. Оно было хро- нологично и в то же время сразу ставило слушателя на прямую и неуклонную дорогу к развязке рассказа, в которой обыкновенно за- ключались его цель и его внутренний смысл. Рассказы Толстого почти всегда начинались с какого-нибудь общего положения или афоризма и , отправляясь от него, как от истока, текли спокойною рекою, постепенно расширяясь и отражая в своих прозрачных стру- ях и высокое небо, и глубокое дно... Вспоминая общее впечатление от того , что говорил в 1887 го - ду Лев Николаевич, я могу восстановить в памяти искоторые его мысли по тем заметкам, которые сохранились? в моем дневнике и подтверждаются во многом последующими его письмами. Многос из этого, в переработанном виде, вошло, конечно, в его поздней- ш и е п р о и з в е д е н и я, но мне хоч е т с я п р и в е с т и ко е- ч т о из э т о г о в т о м именно виде , в котором оно первоначально? выливалось из уст Льва Николаевича. «В каждом литературном произведении, — го - ворил он, - надо отличать три элемента. Самый главный — это содержание, затем любовь автора к своему предмету и , наконец, техника. Только гармоння содержания и любви дает полноту произведению, и тогда обыкновенно третий элемент — техника - достигает известного совершенства сам собою». У Тургенева, в сущ- ности, немного содержания в произведениях, но большая любовь к • своему предмету и великолепная техника. Наоборот, у Достоевско- го огромное содержание, но никакой техники, а у Некрасова есть содержание и техника, но мет элемента действительной любви.