Составь план. напиши краткий пересказ. УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО Анастасии Прокопьевне Копыловой Странно: почему мы так же, как и перед родителями, всякий раз чувствуем свою вину перед учителями? И не за то вовсе, что было в школе, нет, а за то, что сталось с нами после. *** Я пошёл в пятый класс в сорок восьмом году. Пра вильней сказать, поехал: у нас в деревне была только начальная школа, поэтому, чтобы учиться дальше, мне пришлось снаряжаться из дому за пятьдесят километров в райцентр. За неделю раньше туда съездила мать, уго-ворилась со своей знакомой, что я буду квартировать у неё, а в последний день августа дядя Ваня, шофёр един-ственной в колхозе полуторки, выгрузил меня на улице Подкаменной, где мне предстояло жить, помог занести в дом узел с постелью, ободряюще похлопал на прощанье по плечу и укатил. Так, в одиннадцать лет, началась моя самостоятельная жизнь. Голод в тот год ещё не отпустил, а нас у матери было трое, я самый старший. Весной, когда пришлось особенно туго, я глотал сам и заставлял глотать сестрён-ку глазки проросшей картошки и зёрен овса и ржи, чтобы развести посадки в животе, тогда не придётсявсе время думать о еде. Все лето мы старательно поли-вали свои семена чистой ангарской водичкой, но урожая почему-то не дождались или он был настолько мал, что мы его не почувствовали. Впрочем, я думаю, что затея эта не совсем бесполезная и человеку когда-нибудь ещё пригодится, а мы по неопытности что-то там делали неверно. Трудно сказать, как решилась мать отпустить меня в район (райцентр у нас называли районом). Жили мы без отца, жили совсем плохо, и она, видно, рассудила, что хуже уже не будет некуда. Учился я хорошо, в школу ходил с удовольствием и в деревне признавался за грамотея: писал за старух и читал письма, перебрал все книжки, которые оказались в нашей неказистой библиотеке, и по вечерам рассказывал из них ребятам всякие истории, больше того добавляя от себя. Но осо бенно в меня верили, когда дело касалось облигаций. Их за войну у людей скопилось много, таблицы вы-игрышей приходили часто, и тогда облигации несли ко мне. Считалось, что у меня счастливый глаз. Выигрыши и правда случались, чаще всего мелкие, но колхозник в те годы рад был любой копейке, а тут из моих рук сваливалась и совсем нечаянная удача. Радость от неё несколько перепадала и мне. Меня выделяли из дере венской ребятни, даже подкармливали: однажды дядя Илья, в общем-то скупой, прижимистый старик, вы-играв четыреста рублей, сгоряча нагрёб мне ведро кар- тошки под весну это было немалое богатство. И всё потому же, что я разбирался в номерах облига-ций, матери говорили: - Башковитый у тебя парень растёт. Ты это... давай учи его. Грамота зря не пропадёт. И мать, наперекор всем несчастьям, собрала меня, хотя до того никто из нашей деревни в районе не учил ся. Я был первый. Да я и не понимал как следует, что мне предстоит, какие испытания ждут меня, голубчика-на новом месте.Учился я и тут хорошо. Что мне оставалось? Затем Я сюда и приехал, другого дела у меня здесь не было, а относиться спустя рукава к тому, что на меня возлага-лось, я тогда ещё не умел. Едва ли осмелился бы я пойти в школу, останься у меня невыученным хоть один урок, поэтому по всем предметам, кроме французского, у меня держались пятёрки. С французским у меня не ладилось из-за произноше-ния. Я легко запоминал слова и обороты, быстро перево-дил, прекрасно справлялся с трудностями правописания, но произношение с головой выдавало всё моё ангарское происхождение вплоть до последнего колена, где никто сроду не выговаривал иностранных слов, если вообще по-дозревал об их существовании. Я шпарил по-французски на манер наших деревенских скороговорок, половину звуков за ненадобностью проглатывая, а вторую полови-ну выпаливал короткими лающими очередями. Лидия Михайловна, учительница французского, слушая меня, бессильно морщилась и закрывала глаза. Ничего по-добного она, конечно, не слыхивала. Снова и снова она показывала, как произносятся носовые, сочетания глас-ных, просила повторять, я терялся, язык у меня во рту деревенел и не двигался. Всё было впустую. Но самое страшное начиналось, когда я приходил из школы.Там я невольно отвлекался, всё время вынужден был что-то делать, там меня тормошили ребята, вместе с ними - хо-чешь не хочешь приходилось двигаться, играть, а на уроках - работать. Но едва я оставался один, сразу на-валивалась тоска тоска по дому, по деревне. Никогда раньше даже на день я не отлучался из семьи и, конечно, не был готов к тому, чтобы жить среди чужих людей. Так мне было плохо, так горько и постыло! хуже всякой бо-лезни. Хотелось только одного, мечталось об одном - до-мой и домой. Я сильно похудел: мать, приехавшая в кон-це сентября, испугалась за меня. При ней я крепился, не жаловался и не плакал, но когда она стала уезжать, не выдержал и с рёвом погнался за машиной. Мать махаламне рукой из кузова, чтобы я отстал, не позорил себя И ее. — я ничего не понимал. Тогда она решилась и остано вила машину. шёл. Собирайся, потребовала она, когда я Хватит, отучился, поедем домой. подо Я опомнился и убежал. Но похудел я не только из-за тоски по дому. К тому же ещё и постоянно недоедал. Осенью, пока дядя Ваня во зил на своей полуторке хлеб в Заготзерно, стоявшее непо-далёку от райцентра, еду мне посылали довольно часто, примерно раз в неделю. Но вся беда в том, что мне ее не хватало. Ничего там не было, кроме хлеба и картош ки, изредка мать набивала в баночку творогу, который у кого-то под что-то брала: корову она не держала. Приве зут кажется, много, хватишься через два дня - пусто. Я очень скоро стал замечать, что добрая половина мое-го хлеба куда-то самым таинственным образом исчезает. Проверил так и есть: был нету. То же самое твори лось с картошкой. Кто потаскивал тётя Надя ли, кри кливая, замотанная женщина, которая одна мыкалась с тремя ребятишками, кто-то из её старших девчонок или младший, Федька, я не знал, я боялся даже думать об этом, не то что следить. Обидно было только, что мать ради меня отрывает последнее от своих, от сестренки с братишкой, а оно всё равно идёт мимо. Но я заставил себя смириться и с этим. Легче матери не станет, если она услышит правду. Голод здесь совсем не походил на голод в деревне. Там всегда, и особенно осенью, можно было что-то перехва тить, сорвать, выкопать, поднять, в Ангаре ходила рыба, в лесу летала птица. Тут для меня всё вокруг было пусто: чужие люди, чужие огороды, чужая земля. Небольшую речушку на десять рядов процеживали бреднями. Я как-то в воскресенье просидел с удочкой весь день и поймал трёх маленьких, с чайную ложку, пескариков - от такой рыбалки тоже не раздобреешь. Больше не ходил - что зря , время переводить! По вечерам околачивался у чайной, на базаре, запоминая, что почём продают, давился слюной и шёл ни с чем обратно. На плите у тёти Нади стоял горячий чайник: пошвыркав гольного кипяточку и согрев желудок, ложился спать. Утром опять в школу. Так и дотягивал до того счастливого часа, когда к воро-гам подъезжала полуторка и в дверь стучал дядя Ваня. Наголодавшись и зная, что харч мой всё равно долго не продержится, как бы я его ни экономил, я наедался до отвала, до рези в животе, а затем, через день или два, снова подсаживал зубы на полку. *** Однажды, ещё в сентябре, Федька спросил у меня: - Ты в «чику» играть не боишься? - В какую «чику»? не понял я. Игра такая. На деньги. Если деньги есть, пойдём сыграем. Нету. И у меня нету. Пойдём так, хоть посмотрим. Уви- дишь, как здорово. ка повёл меня за огороды. Мы прошли по краю Федька продолговатого, грядой, холма, сплошь заросшего кра-пивой, уже чёрной, спутанной, с отвисшими ядовитыми гроздьями семян, перебрались, прыгая по кучам, через старую свалку и в низинке, на чистой и ровной неболь-шой поляне, увидели ребят. Мы подошли. Ребята насто-рожились. Все они были примерно тех же лет, что и я, кроме одного — рослого и крепкого, заметного своей си-лой и властью, парня с длинной рыжей чёлкой. Я вспо- мнил: он ходил в седьмой класс. Этого ещё зачем привёл? недовольно сказал он Федьке. Он свой, Вадик, свой, стал оправдываться Федь-ка. - Он у нас живёт. Играть будешь? — спросил меня Вадик. Денег нету. Гляди, не вякни кому, что мы здесь.Вот ещё! - обиделся я.Больше на меня не обращали внимания, я отошёл в сторонку и стал наблюдать. Играли не все то семеро, остальные только глазели, болея, в основном за Вадика. Хозяйничал здесь он, это я понял то шестеро сразу. Разобраться в игре ничего не стоило. Каждый выкла дывал на кон по десять копеек, стопку монет решками вверх опускали на площадку, ограниченную жирной чер той метрах в двух от кассы, а с другой стороны, от валу на, вросшего в землю и служившего упором для перед. ней ноги, бросали круглую каменную шайбу. Бросать надо было с тем расчётом, чтобы она как можно ближе подкатилась к черте, но не вышла за неё, — тогда ты по-лучал право первым разбивать кассу. Били всё той шайбой, стараясь перевернуть монеты на орла. Перевер нул - твоя, бей дальше, нет отдай это право следующе му. Но важней всего считалось ещё при броске накрыть шайбой монеты, и если хоть одна из них оказывалась на орле, вся касса без разговоров переходила в твой карман, игра начиналась снова. и Вадик хитрил. Он шёл к валуну после всех, когда полная картина очерёдности была у него перед глазами и он видел, куда бросать, чтобы выйти вперёд. Деньги доставались первым, до последних они доходили редко. Наверное, все понимали, что Вадик хитрит, но сказать ему об этом никто не смел. Правда, и играл он хорошо. Подходя к камню, чуть приседал, прищурившись, наво дил шайбу на цель и неторопливо, плавно выпрямлял ся - шайба выскальзывала из его руки и летела туда. куда он метил. Быстрым движением головы он забрасы вал съехавшую чёлку наверх, небрежно сплёвывал в сто рону, показывая, что дело сделано, и ленивым, нарочито замедленным шагом ступал к деньгам. Если они были куче, бил резко, со звоном, одиночные же монетки тро гал шайбой осторожно, с накатиком, чтобы монетка не билась и не крутилась в воздухе, а, не поднимаясь высо ко, всего лишь переваливалась на другую сторону. Никто больше так не умел. Ребята лупили наобум и доставали новые монеты, а кому нечего было доставать, переходили в зрители. Мне казалось, что, будь у меня деньги, я бы смог играть. В деревне мы возились с бабками, но и там ну-жен точный глаз. А я, кроме того, любил придумывать для себя забавы на меткость: наберу горсть камней, оты-щу цель потруднее и бросаю в неё до тех пор, пока не добьюсь полного результата десять из десяти. Бросал и сверху, из-за плеча, и снизу, навешивая камень над целью. Так что кой-какая сноровка у меня была. Не было денег. Мать потому и отправляла мне хлеб, что денег у нас не водилось, иначе я покупал бы его и здесь. Откуда им в колхозе взяться? Всё же раза два она подкладыва ла мне в письмо по пятерке на молоко. На тепереш ние это пятьдесят копеек, не разживёшься, но всё равноденьги, на них на базаре можно было купить пять 508-литровых баночек молока, по рублю за баночку. Моло ко мне наказано пить от малокровия, у меня часто нис того ни с сего принималась вдруг кружиться голова Но, получив пятерку в третий раз, я не пошёл в мо-. доком, а разменял ее на мелочь и отправился на свалку. Место здесь было выбрано с толком, ничего не скажешь полянка, замкнутая холмами, ниоткуда не просматрива лась. В селе, на виду у взрослых, за такие игры гоняли, грозили директором и милицией. Тут нам никто не ме шал. И недалеко, за десять минут добежишь. В первый раз я спустил девяносто копеек, во вто рой — шестьдесят. Денег было, конечно, жалко, но и чув ствовал, что приноравливаюсь к игре, рука постепенно привыкала к шайбе, училась отпускать для броска ровно столько силы, сколько требовалось, чтобы шайба пропила верно, глаза тоже учились заранее знать, куда она упадет и сколько ещё прокатится по земле. По вечерам, когда все расходились, я снова возвращался сюда, доставал из под камня спрятанную Вадиком шайбу, выгребал из кар мана свою мелочь и бросал, пока не темнело. Я добился того, что из десяти бросков три или четыре угадывали точно на деньги. И наконец наступил день, когда я остался в выигрыше.