Сделай план и напиши краткий пересказ. УРОКИ ФРАНЦУЗСКОГО. Осень стояла тёплая и сухая. Ещё и в октябре при-гревало так, что можно было ходить в рубашке, дожди выпадали редко и казались случайными, ненароком за-несёнными откуда-то из непогодья слабым попутным ве-терком. Небо синело совсем по-летнему, но стало словно бы уже, и солнце заходило рано. Над холмами в чистые часы курился воздух, разнося горьковатый, дурманящий запах сухой полыни, ясно звучали дальние голоса, крича-ли отлетающие птицы. Трава на нашей полянке, пожел-тевшая и сморённая, всё же осталась живой и мягкой, на ней возились свободные от игры, а лучше сказать, про-игравшиеся ребята.Теперь каждый день после школы я прибегал сюда. Ребята менялись, появлялись новички, и только Вадик не пропускал ни одной игры. Она без него и не начина-лась. За Вадиком, как тень, следовал большеголовый, стриженный под машинку, коренастый парень, по про-звищу Птаха. В школе я Птаху до этого не встречал, но, забегая вперёд, скажу, что в третьей четверти он вдруг, как снег на голову, свалился на наш класс. Ока-зывается, остался в пятом на второй год и под каким-то предлогом устроил себе до января каникулы. Птаха тоже обычно выигрывал, хоть и не так, как Вадик, по-меньше, но в убытке не оставался. Да потому, навер-но, и не оставался, что был заодно с Вадиком и тот ему потихоньку помогал. Из нашего класса на полянку иногда набегал Тишкин, суетливый, с моргающими глазёнками мальчишка, лю-бивший на уроках поднимать руку. Знает, не знает - всё равно тянет. Вызовут - молчит. Что ж ты руку поднимал? спрашивают Тишкина. Он шлёпал своими глазёнками: Я помнил, а пока вставал, забыл. Я с ним не дружил. От робости, молчаливости, излиш-ней деревенской замкнутости, а главное от дикой тоски по дому, не оставлявшей во мне никаких желаний, ни с кем из ребят я тогда ещё не сошёлся. Их ко мне тоже не тянуло, я оставался один, не понимая и не выделяя из горького своего положения одиночества: один - потому что здесь, а не дома, не в деревне, там у меня товарищей много. Тишкин, казалось, и не замечал меня на полянке. Быстро проигравшись, он исчезал и появлялся снова не скоро. А я выигрывал. Я стал выигрывать постоянно, каж-дый день. У меня был свой расчёт: не надо катать шай-бу по площадке, добиваясь права на первый удар; когда много играющих, это не просто: чем ближе тянешься к черте, тем больше опасности перевалить за неё и остаться последним. Надо накрывать кассу при броске. Так я и делал. Конечно, я рисковал, но при моей сноровке иск. Я мог проиграть три, четы-это был оправданный риск. ре раза подряд, зато на пятый, забрав кассу, возвращал свой проигрыш втройне. Снова проигрывал и снова воз-вращал. Мне редко приходилось стучать шайбой по моне-там, но и тут я пользовался своим приемом: если Валик бил с накатом на себя, я, наоборот, тюкал от себя - так было непривычно, но так шайба придерживала монету, не давала ей вертеться и, отходя, переворачивала вслед за собой. Теперь у меня появились деньги. Я не позволял себе чересчур увлекаться игрой и торчать на полянке до вече-ра, мне нужен был только рубль, каждый день по рублю. Получив его, я убегал, покупал на базаре баночку молока (тётки ворчали, глядя на мои погнутые, побитые, истер-занные монеты, но молоко наливали), обедал и садился за уроки. Досыта всё равно я не наедался, но уже одна мысль, что я пью молоко, прибавляла мне силы и смиря-ла голод. Мне стало казаться, что и голова теперь у меня кружится гораздо меньше. Поначалу Вадик спокойно относился к моим выигры-шам. Он и сам не оставался в накладке, а из его карма-нов вряд ли мне что-нибудь перепадало. Иногда он даже похваливал меня: вот, мол, как надо бросать, учитесь, мазилы. Однако вскоре Вадик заметил, что я слишком быстро выхожу из игры, и однажды остановил меня: Ты что это какой! Играй. загрёб кассу и драть? Ишь шустрый Мне уроки надо, Вадик, делать, стал отговари-ваться я. Кому надо делать уроки, тот сюда не ходит. А Птаха подпел: Кто тебе сказал, что так играют на деньги? За это, хочешь знать, бьют маленько. Понял?Больше Вадик не давал мне шайбу раньше себя и подпускал к камню только последним. Он хорошо бросал, и нередко я лез в карман за новой монетой, не прикоснувшись к шайбе. Но я бросал лучше, и если уж мне доставалась возможность бросать, шайба, как на-магниченная, летела точно на деньги. Я и сам удивлял-ся своей меткости, мне надо бы догадаться придержать её, играть незаметней, а я бесхитростно и безжалостно продолжал бомбить кассу. Откуда мне было знать, что никогда и никому ещё не прощалось, если в своём деле он вырывается вперёд? Не жди тогда пощады, не ищи заступничества, для других он выскочка, и больше всех ненавидит его тот, кто идёт за ним следом. Эту науку мне пришлось в ту осень постигнуть на собственной шкуре. ебе че-ию. ока ер-ся на ря-ня Я только что опять угодил в деньги и шёл собирать их, когда заметил, что Вадик наступил ногой на одну из рассыпавшихся по сторонам монет. Все остальные лежа-ли вверх решками. В таких случаях при броске обычно кричат «в склад!», чтобы если не окажется орла - со-брать для удара деньги в одну кучу, но я, как всегда, понадеялся на удачу и не крикнул. - Не в склад! — объявил Вадик. ы-a-ь, M Я подошёл к нему и попытался сдвинуть его ногу с монеты, но он оттолкнул меня, быстро схватил её с земли и показал мне решку. Я успел заметить, что монета была на орле, иначе он не стал бы её закрывать. Ты перевернул её, сказал я. Она была на орле, Я видел. Он сунул мне под нос кулак. А этого ты не видел? Понюхай, чем пахнет. й Мне пришлось смириться. Настаивать на своём было бессмысленно: если начнётся драка, никто, ни одна душа за меня не заступится, даже Тишкин, который вертелся тут же. Злые, прищуренные глаза Вадика смотрели на меня в упор. Я нагнулся, тихонько ударил по ближней монете, перевернул её и подвинул вторую. «Хлюзда на правду на-ведёт, — решил я. - Всё равно я их сейчас все заберу».Снова наставил шайбу для удара, но опустить уже не успел: кто-то вдруг сильно поддал мне сзади коленом, и я неловко, склоненной вниз головой, ткнулся в землю. Вокруг засмеялись. За мной, ожидающе улыбаясь, стоял Птаха. Я опешил: Чего-о ты?! Кто тебе сказал, что это я? снилось, что ли? отпёрся он. При- Давай сюда! - Вадик протянул руку за шайбой, но я не отдал её. Обида перехлестнула во мне страх, ничего на свете я больше не боялся. За что? За что они так со мной? Что я им сделал? Давай сюда! - потребовал Вадик. Ты перевернул ту монетку! крикнул я ему. -Я видел, что перевернул. Видел. Ну-ка повтори, надвигаясь на меня, попросил он. Ты перевернул её, уже тише сказал я, хорошо зная, что за этим последует. Первым, опять сзади, меня ударил Птаха. Я полетел на Вадика, он быстро и ловко, не примериваясь, поддел меня головой в лицо, и я упал, из носу у меня брызнула кровь. Едва я вскочил, на меня снова набросился Птаха. Можно было ещё вырваться и убежать, но я почему-то не подумал об этом. Я вертелся меж Вадиком и Птахой, почти не защищаясь, зажимая ладонью нос, из которого хлестала кровь, и в отчаянии, добавляя им ярости, упря- мо выкрикивая одно и то же: Перевернул! Перевернул! Перевернул! Они били меня по очереди, один и второй, один и вто рой. Кто-то третий, маленький и злобный, пинал меня по ногам, потом они почти сплошь покрылись синяка-ми. Я старался только не упасть, ни за что больше не упасть, даже в те минуты мне казалось это позором. Но в конце концов они повалили меня на землю и остано вились. Иди отсюда, пока живой! дик. Быстро! скомандовал Вадик. - Быстро!Я поднялся и, всхлипывая, швыркая омертвевшим но-сом, поплёлся в гору. Только вякни кому убьём! пообещал мне вслед Вадик. Я не ответил. Всё во мне как-то затвердело и сомкну-лось в обиде, у меня не было сил достать из себя слово. И только поднявшись на гору, я не утерпел и, словно сдурев, закричал что было мочи так что слышал, на- верное, весь посёлок: Переверну-у-ул! За мной кинулся было. Птаха, но сразу вернулся, видно, Вадик рассудил, что с меня хватит, и остановил его. Минут пять я стоял и, всхлипывая, смотрел на по-лянку, где снова началась игра, затем спустился по дру-гой стороне холма к ложбинке, затянутой вокруг чёрной крапивой, упал на жёсткую сухую траву и, не сдержи-ваясь больше, горько, навзрыд заплакал. Не было в тот день и не могло быть во всём белом свете человека несчастнее меня. Утром я со страхом смотрел на себя в зеркало: нос вспух и раздулся, под левым глазом синяк, а ниже его, на щеке, изгибается жирная кровавая ссадина. Как идти в школу в таком виде, я не представлял, но как-то идти надо было, пропускать по какой бы то ни было причине уроки я не решался. Допустим, носы у людей и от при-роды случаются почище моего, и если бы не привычное место, ни за что не догадаешься, что это нос, но ссадину и синяк ничем оправдать нельзя: сразу видно, что они красуются тут не по моей доброй воле. Прикрывая глаз рукой, я юркнул в класс, сел за свою парту и опустил голову. Первым уроком, как назло, был французский. Лидия Михайловна, по праву классного ру-ководителя, интересовалась нами больше других учите-лей, и скрыть от неё что-либо было трудно. Она входила, здоровалась, но до того, как посадить класс, имела при-вычку внимательным образом осматривать почти каждо-го из нас, делая будто бы и шутливые, но обязательныедля исполнения замечания. И знаки на моем лице она, конечно, увидела сразу, хоть я, как мог, и прятал их; я понял это потому, что на меня стали оборачиваться ре-бята. Ну вот, сказала Лидия Михайловна, открывая журнал. - Сегодня среди нас есть раненые. Класс засмеялся, а Лидия Михайловна снова подняла на меня глаза. Они у неё косили и смотрели словно бы мимо, но мы к тому времени уже научились распозна вать, куда они смотрят. И что случилось? спросила она. Упал, брякнул я, почему-то не догадавшись за-ранее придумать хоть мало-мальски приличное объяс-нение. Ой, как неудачно. Вчера упал или сегодня? Сегодня. Нет, вчера вечером, когда темно было. Хи, упал, выкрикнул Тишкин, захлёбываясь от радости. Это ему Вадик из седьмого класса поднес. Они на деньги играли, а он стал спорить и заработал. Я же видел. А говорит упал. Я остолбенел от такого предательства. Он что co-всем ничего не понимает, или это он нарочно? За игру на деньги у нас в два счёта могли выгнать из школы. Доигрался. В голове у меня от страха всё всполошилось и загудело: пропал, теперь пропал. Ну, Тишкин. Вот Тишкин так Тишкин. Обрадовал. Внёс ясность- нечего сказать. Тебя, Тишкин, я хотела спросить совсем дру-гое, - не удивляясь и не меняя спокойного, чуть безраз-личного тона, остановила его Лидия Михайловна. Иди к доске, раз уж ты разговорился, и приготовься отве чать. Она подождала, пока растерявшийся, ставший сразу несчастным, Тишкин выйдет к доске, и коротко сказала мне: После уроков останешься. Больше всего я боялся, что Лидия Михайловна по-тащит меня к директору. Это значит, что, кроме сего-дняшней беседы, завтра меня выведут перед школьнойно Лидия Михайловна показала мне на первую, прямо перед собой. Это правда, что ты играешь на деньги? сразу на-чала она. Она спросила слишком громко, мне казалось, что в школе об этом нужно говорить только шёпотом, и я испугался ещё больше. Но запираться никакого смыс ла не было, Тишкин успел продать меня с потрохами. Я промямлил: Правда. Ну и как выигрываешь или проигрываешь? Я замялся, не зная, что лучше. Давай рассказывай, как есть. Проигрываешь, на-верно? Вы... выигрываю. Хорошо, хоть так. Выигрываешь, значит. И что ты делаешь с деньгами?В первое время в школе я долго не мог привыкнуть к голосу Лидии Михайловны, он сбивал меня с толку. У нас в деревне говорили, запахивая голос глубоко в нутро, и потому звучал он вволюшку, а у Лидии Михайловны он был каким-то мелким и лёгким, так что в него приходи лось вслушиваться, и не от бессилия вовсе она иногда могла сказать и всласть, а словно бы от притаённости и ненужной экономии. Я готов был свалить всё на фран-ненужн цузский язык: конечно, пока училась, пока приноравли валась к чужой речи, голос без свободы сел, ослаб, как у птички в клетке, жди теперь, когда он опять разойдётся и окрепнет. Вот и сейчас Лидия Михайловна спрашивала так, будто была в это время занята чем-то другим, более важным, но от вопросов её всё равно было не уйти. - Ну, так что ты делаешь с деньгами, которые вы-игрываешь? Покупаешь конфеты? Или книги? Или ко-пишь на что-нибудь? Ведь у тебя их, наверное, теперь много? Нет, не много. Я только рубль выигрываю. И больше не играешь? Нет. А рубль? Почему рубль? Что ты с ним делаешь? Покупаю молоко. Молоко? Она сидела передо мной аккуратная вся, умная и кра-сивая, красивая и в одежде, и в своей женской молодой поре, которую я смутно чувствовал, до меня доходил за-пах духов от неё, который я принимал за самое дыхание; к тому же она была учительницей не арифметики какой-нибудь, не истории, а загадочного французского языка, от которого тоже исходило что-то особое, сказочное, не-подвластное любому-каждому, как, например, мне. Не смея поднять глаза на неё, я не посмел и обмануть её. Да и зачем, в конце концов, мне было обманывать? Она помолчала, рассматривая меня, и я кожей почув-ствовал, как при взгляде её косящих внимательных глаз все мои беды и несуразности прямо-таки взбухают и на-ливаются своей дурной силой. Посмотреть, конечно, было на что: перед ней крючился на парте тощий диковатый мальчишка с разбитым лицом, неопрятный без матери и одинокий, в старом, застиранном пиджачишке на обвис-лых плечах, который впору был на груди, но из которого далеко вылезали руки; в перешитых из отцовских гали-фе и заправленных в чирки марких светло-зелёных шта-нах со следами вчерашней драки. Я ещё раньше заметил, с каким любопытством поглядывает Лидия Михайловна на мою обутку. Из всего класса в чирках ходил только я. Лишь на следующую осень, когда я наотрез отказал-ся ехать в них в школу, мать продала швейную машину, единственную нашу ценность, и купила мне кирзовые са-поги. И всё-таки на деньги играть не надо, задумчиво сказала Лидия Михайловна. — Обошёлся бы ты как-нибудь без этого. Можно обойтись? Не смея поверить в своё спасение, я легко пообещал: Можно.