Почему в тексте появляется латынь? Какую функцию она несет? Философия есть высшее умственное усилие, по срав-нению с которым другие науки, даже чистая математика, несут на себе отпечаток эмпиризма. [Никакая практическая необходимость не вынуждает человека ставить перед собой теоретические, то есть не-практические, вопросы. Это предопределено нашим ви-дом:] …основным в Homo Theoreticus, в познавательной деятельности является дар превращать вещи в проблемы, открывать скрытую в них онтологическую трагедию <…> Философия возникает не по причине полезности, од-нако не из беспричинного каприза. Она является основной потребностью разума. Почему? Её существенным призна-ком мы назвали поиск целого как такового, захват Универ-сума. Откуда берётся это стремление? Почему не доволь-ствоваться тем, что вам открывается в мире без всякой фи-лософии, тем, что уже есть и находится здесь перед нами? Да просто потому, что всё существующее и находящееся здесь, данное нам, присутствующее, явное – это, в сущно-сти, только кусок, осколок, фрагмент, обрубок [о недоста-точности см. далее]. Глядя на него, нельзя не заметить, не почувствовать его изъяна. В любом данном нам бытии, в любом явлении мира мы обнаруживаем глубокий след из-лома, свидетельство того, что это часть и только часть, мы видим рубец его онтологического увечья, к нам вопиют страдания калеки, его тоска по отнятому, его божественная неудовлетворенность… Это тоска по тому, чем мы не явля-емся, признание нашей неполноты и искалеченности <…> Таким предстает перед нами мир: он не самодостаточен, не служит основанием для собственного бытия, а кричит о том, чего ему недостает, провозглашает свое не-бытие, вы-нуждает нас философствовать; ведь философствовать – значит искать целостность мира, превращать его в Универ-сум, придавая ему завершенность и создавая из части целое, в котором он мог бы спокойно разместиться. Мир не-достаточен и фрагментарен, в основе этого объекта лежит нечто, не являющееся миром, не являющееся тем, что нам дано. Таким образом, это "нечто" решает основополагаю-щую задачу, является основной сущностью <…> Так существует ли вообще необходимость в жизнен-ном факте философствования? Если понимать под необхо-димостью "полезность" для чего-то другого, то философия не является необходимой, по крайней мере на первый взгляд. Однако необходимость полезного лишь относи-тельна, она присутствует только по отношению к цели. Ис-тинная необходимость – это необходимость для каждого существа быть самим собой: для птицы – летать, для рыбы – плавать, для ума – философствовать. Эта необходимость в осуществлении функции или акта нашего существования является самой высокой, самой существенной необходимо-стью. Поэтому Аристотель уверенно говорит о философии: "Все другие науки более необходимы, нежели она, но луч-ше нет ни одной". Недаром Платон в пору наивысшего расцвета своей строгой мысли, подыскивая наиболее сме-лое определение философии, в самом разгаре диалога "Со-фист" назовет её "Наука людей свободных". Вопреки расхожей молве, философия воплощает мо-гучее стремление к поверхности, т. е. к тому, чтобы выне-сти на поверхность и по возможности сделать явным, яс-ным, доступным то, что было глубинным, тайным, скры-тым… Философия – это могучее стремление к прозрачно-сти и упорная тяга к дневному свету. Её главная цель – вы-нести на поверхность, обнажить, открыть тайное или со-крытое; в Греции философия сначала называлась αλήθεια, что означает разоблачение, обнажение, раскрытие – короче, проявление. А проявить – значит произнести слово: λόγος. Если мистицизм – молчание, то философия – слово, открытие бытия вещей в полной обнаженности и прозрач-ности речи, слово о бытии: онтология. В отличие от мисти-цизма философия стремится быть произнесённой тайной. [Примечательно, что,] хотя философским проблемам в силу их радикальности свойственна патетика, сама фило-софия ею не страдает. Скорей её можно сравнить с прият-ным занятием, склонностью, увлечением. <…> Откуда берётся это стремление к Универсуму, к целостности мира, лежащее в основе философии? Аристо-телю этот вопрос представляется весьма простым, и он на-чинает свою "Метафизику" словами: "Все люди от природы стремятся к знанию". Познавать – значит не довольство-ваться проявлением вещей, но искать за ними их "сущность". Странное свойство этой "сущности" вещей. Она присутствует в них не явно, а, напротив, скрыто пуль-сирует всегда где-то за ними, где-то "дальше". Аристотелю кажется "естественным", что мы задаёмся вопросом об этом "дальше", хотя естественным было бы довольствоваться вещами, среди которых мы в основном проводим нашу жизнь. Сначала нам ровно ничего но известно об их "сущности". Нам даны только вещи, но не их сущность. Они даже не содержат никакого положительного указания на то, что за ними скрывается их сущность. Очевидно, то, что "дальше" вещей, не находится внутри них <…> Познавать – значит искать то, что не находится здесь: сущность вещей… Аристотель разъясняет нам свою идею происхождения познания. По его мнению, оно просто-напросто состоит в использовании или развитии некоторой имеющейся у человека способности, подобно тому как ви́дение – это просто использование зрения. У нас есть чувства, у нас есть память, в которой хранятся их данные, у нас есть опыт, в котором происходит отбор и отсев этой памяти. Всё это – врождённые механизмы человеческого организма, которыми человек пользуется, хочет он того или нет. Однако всё это не познание. Не являются им и другие способности, справедливо получившие название умственных, например отвлечение, сопоставление, умозаключение и т. д. Ум, или совокуп-ность всех этих способностей, которыми одарен человек, – это также полученный им механизм, несомненно в той или иной степени служащий познанию. Однако само познание не способность, не дар и не механизм, а, напротив, задача, поставленная перед собой человеком. И задача, возможно, невыполнимая. До такой степени познание не инстинкт! Итак, очевидно, что познание – не просто использование умственных способностей, ведь никто не говорит, что че-ловеку удаётся познать, а ясно одно: он прилагает тяжкие усилия к познанию, задается вопросом о потустороннем мире сущностей и изнемогает в стремлении к нему… Один Платон догадывался, что корень познания лежит как раз в недостаточности полученных человеком дарова-ний, которую подтверждает тот страшный факт, что чело-век "не знает". Ни Богу, ни животному это не свойственно. Бог знает всё, и потому не познаёт. Животное не знает ни-чего, и потому тоже не познает. Но человек – это живая не-достаточность, человек нуждается в знании, приходит в от-чаяние от незнания. <…> Под ногами у философа нет никакого прочного основания, твёрдой устойчивой почвы. Он заранее отверга-ет любую надёжность, испытывает абсолютную опасность, приносит в жертву свою чистосердечную веру, убивает в себе живого человека, чтобы, преобразившись, возродиться как чистый разум. Он может, как Фихте, сказать: «Фило-софствовать – значит, собственно говоря, не жить, а жить – значит, собственно говоря, не философствовать».