В те дни, зимой 1942 года, редакция нашей армейской газеты находилась неподалеку от Сталинграда. Как-то под вечер нам позвонили по телефону из полевого госпиталя. Главный хирург просил приехать, побеседовать со сбитым фашистским асом, которому была оказана медицинская помощь. Хирург сказал, что, судя по документам, летчик этот награжден железным крестом — высокой наградой фашистского командования — за то, что сбрасывал бомбы на Париж, Лондон, Севастополь и другие города. — Любопытно, что он думает о войне теперь, — говорил врач госпиталя. — Вид у него весьма кислый… и не только из-за ранения. Он не представлял себя в роли побежденного. Так я, сотрудник газеты, отправился в очередную командировку, одну из самых необычных своих командировок. Отправился, никак не предполагая, что беседа со сбитым фашистским летчиком окажется самым неинтересным среди всего, что меня ожидало. Признания раненого были циничными и откровенно безжалостными. Человек, не щадивший ни города, ни селения, сеявший с неба смерть и ужас, был безжалостен и к самому себе, ничего не пытался скрыть или смягчить. А может быть, это просто хвастовство хищника? Или война проучила и его, и он понимал, что не имеет права ожидать пощады, а потому предпочитал искренность? Не знаю. Самые разные чувства боролись во мне, когда я слушал и записывал эти излияния убийцы, которому было безразлично, кого убивать. Но тут произошло событие, которое завладело вниманием всех находившихся в госпитале: и больных, и здоровых. Ради него задержался в командировке и я. Уже смеркалось, когда к госпиталю подъехала крытая грузовая автомашина, доставившая раненого офицера в сопровождении молоденькой медсестры. Она проследила, как раненого уложили на носилки, помогла получше устроить его в одной из палат и с тем же озабоченным выражением лица заторопилась обратно к грузовой машине. Вернулась она в госпиталь, бережно прижимая к груди сверток, напоминавший укутанного младенца. И в самом деле, когда медсестра откинула уголок одеяла, все увидели сморщенное личико грудного ребенка. Это было так непонятно, так неожиданно, здесь, буквально у переднего края, где с минуты на минуту можно было ожидать нового жаркого боя. Откуда взялся ребенок, когда из этих мест давно были вывезены все женщины и дети? — Не может быть! — воскликнул начальник госпиталя, военврач Захаров, увидев ребенка. — Нет, этого не может быть! Вы же доставили раненого? А где был ребенок? — Спал у водителя на коленях, — тихо ответила медсестра, будто опасалась говорить слишком громко, чтобы не разбудить малыша. — Шофер в роли няньки? Ничего не понимаю. Впрочем, ладно, потом разберемся. Офицера давайте в операционную, а ребенка… ну, куда-нибудь, где потеплее… Появление младенца несказанно поразило всех в полевом госпитале. Дыхание мирной жизни, семейного тепла принес ребенок в эти суровые стены. Вот он слабо пискнул, заплакал… внезапно умолк, причмокнул… Люди теснились в комнате, в дверях, с трепетным вниманием вслушивались в каждый звук. Тяжелораненые, те, кто не мог встать, просили, чтобы крошку принесли к ним в палату, и молоденькая медсестра, совсем почти девочка, матерински умело и ловко перепеленав ребенка, ходила с ним по госпиталю, и раненые молча приподнимались, а лица у них были такие, точно на их глазах совершалось чудо. Основная мысль текста