Додумайте счастливый конец что бы она не умерла Зассь, в этом непроходимом вологодском крае, что в семи верстих от нашего Благоветаенья, и издана окруженном необъяснимой тайной, до сих пор не только не ступала нога человеческая, даже релкая птица либо зверь отчего-то ис трезжат эти места. Сколько помнилось, она только и делада, что сидела на низкой, слова не ушеднаей в землю скамейке, возле окна, почти не двигаясь, не шевелясь. Нуже никаким силам, казалось, не дано было вернуть сё из этого мира, веломого лишь сй одной, Когда-то он был, может, ей интересен и нужен, в давности. Но теперь все это ушло, покрылось мраном. Она привычно, лишь очнуванись от воротного сна, замирала на скамейке, погружансь в свою обычную жизнь - ниному неизвестную, без фона и края. Она не знала, когда бывает день и ночь, не ведала о смене света и тъмы, для нес они были неразлелимы, сдины. Она даже никогда не наклонялась кокошку, тоже сдва не уткнувшемуся в землю, маленькому, в которое можно лишь выглинуть. Еще мать, будучи с ней, наказывала строго-настрого нтс смотреть туда, за окно, потому что там страшно, там опасность. Она никогда не слышала и не видела людей, кроме матери, потому доверяла ей полностью, всем серлисм, безоглидно, и все делада, как она велела, как наказывала. По этой же причине не было у нее и зеркала, не было сё отражения, она даже не знада, что это тавое и дли чего необходимо. Постоянный полумрак, смениемый порой темью и ставший тоже привычным, был с вечным спутнином бетразличным и молчаливым. В этом мире она никогда не слышала своего дыхания: однажды, отвлекшись, она стала вслушиваться, как дышит, но, сколько бы ни старалась, ннчего не получилось. Она точно бы ни жила, но существовала. Вернее - была частицей, возможно, необлодимым митериальным дополнением окружающего мира, его составной частью, звеном. Она не боялась ни холода, ни жары, так как и это состонние ей тоже неведомо. Еще когда рядом была, двигалась малословная мать, она иногда, в отдельные дни, что-то носила со двора, с хлева, стибаясь, укладывала куда-то вниз, под пол, и поджигала, достав оттуда же коробок, чем-то черкала, перед ней тускло освешалось, и этим огнём зажигалось принесённое, которое начинало вскоре потрескивать. Тянуло дымом, снизу всё чаще пощёлкивало, и сё кожа начинала чувствовать сдва уловимое тепло. Но она только отмечала это про себя, продолжая без движения находиться на скамейке. Иногда мать, несколько оживая, рассказывала ей о далёкой жаркой стране, где вместо земли, насколько хватает газ, - желтый струящийся песок, над которым с надмирной тайной высятся гигантские каменные пирамиды. И тогда ей вдруг отчетливо чуялось, что она уже видела эти пирамиды и даже в одиночестве бродила между них, слушая, как пост под иссушающим ветром бесконечно-ослепительный вечный песок. Однажды мать ушла за едой - она всегда это делала сама, в темени, согнувшись, выходила во двор, и оттуда приносила еду, обычную - вода, молоко, хлеб. Им всегда кто-то, неведомый, приносил и оставлял. Но мать, уйдя, уже не вернулась больше, и пришлось ей, ощутив в себе необычную слабость, решиться на это. Ведомая чутьём, сгибаясь, как поступала мать, она медленно, наощупь, выбралась через порог и двинулась к хлеву, по ступенькам полусгнившим, глядя в землю широко раскрытыми глазами. Хлев по слежалой сырой соломе вывел её через какой-то пролом в ночь, на задворки. Здесь она, разводя руками, в бурьяне, высотой, как стена, вскоре нашла еду - воду, молоко, хлеб. Обнаружив всё это, она хотела двинуться обратно, но что-то её остановило, и она, неуверенно посмотрев вверх и вкруг себя, затем осторожно тронулась в возвратный путь. За мать она не тревожилась: рано или поздно, она понимала, они увидятся, чтобы не расставаться. И только вернувшись к себе, на своё место кокошку, она смутно поняла, отчего странно и тревожно сделалось й там, на дворе, в ночной знакомой темени. Не оттого, что вышла одна в неведомое - темнота всюду одинакова. И лишь теперь осозна» это окончательно, она нотянулась вновь туда, под маняшее небо, но вспомнидась мать она тимо стала ссть, не ощущая пкуса, по нсобмодимости. Но, оказавшись под густым черным небом, онавпервые доселе в свосы житии ощутила занах мокрой травы и встра, затем на анно и хрупкую олежду летка вода, ое капельки. Еше никто и никогда не касался се так, как этог едкий дождь - неслышимо и усноканнающе, обеная что-то необыкновенное. Потом, в эту особенную ночь, она силела, совсем не шевелясь и не сомкнув глаз, не погружавсь и свой привычный мир, стараясь осмыслить происходящее внутри себя Итогда вновь и вновь она чувствовала на своём лине нсвидимые калли, от ноторых мотелось закрыть глаза она постоянно ощушала, как их, расширенных в темени, что-то щиплет, ральедает. Уже под утро она вздрогнула: послышалось, как кто-то шел под окном, за домом, все ближе и ближе, она уже слышала дыхание Может, это была мать, куда-то родившая и вернувшаяся к дочери, Но мать всстда шла через двор, а цесь - все было иначе, всё по-другому это был, шел кто-то незнаемый, тихонько насвистывая. Она затанлась, чуя, как - вот диво - становится не своим ее сердие, которое, как и собственное дыхание, она до сих пор не чувствовала, не знала, и какой стороне оно находится. Она шевельнулась после долгого недвижения, кклонилась, было, к окну, но тут же отслонилась обратно, закрыв себи руками. Откуда-то выплыла мать, неслышно шевеля губами, молча указывая пальцем, запрешая приближаться к завстному окошку, обещая неслыханную опасность И долго, много дней и ночей сидела она так, держа себя руками, не замечая того, что голодна, как никогда, что уже сё не тянст к окну, - она просто не могла, сколько бы ни прилагала сил, объяснить, что с ней случилось, что произошло Кажется, иичто уже не могло вывести се из этого состояния, когда сильная, резкая боль заставила спздрогнуть и она поняла, что сй хочется сейчас пить - долго, нескончаемо. Думая об этом, она опить представила, как сперху на неё ложились капли дожсля, касаясь сё шек, лика… Неожиданное головокружение помутило се рассудок, откинуло к стене. Ещё ни разу чужая нога не ступала так близко сюла, прямо подокно, но тот, возле се жилиша, откашлявшись, стукнул раз, другой в само стекло! Вззохнув, она встала, как услышала снова те же шаги, которые заставили сё пережить непонятное состояние. Она штанлась. Действительно, это были они, уже ридом, возле дома, кто-то шёл за все стенами, наспистывая, возвранаясь с одной сму известной встречи. Этот кто-то, дойдя до стен се жилиша, замедлил шаги, насвистывая всё тише и тише Затем, она услышала, как он идруг громно, весело спел: «Дождь на солнце светится, хорошо с тобой сейчас бы на крылечке встретиться». Казалось, она лишилась слуха и зрения окончательно, когда сквозь будто бы испомерную толшу земную до неё донеслись слова: «Холясва, огонька не найдется?» Неведомая сила подкинула её, и она, мгновенно вспомнив, где хранились материнские спички, осознав, что именно они и нужны, быстро, в два прыжка достала их из-под пола, из-под земли - и, забыв главный и единственный наказ матери, не помия уже ничего на белом свете, толкнула стекло, открываясь голосу, тому, кто звал сё… Дай Бог, чтобы никогла больше эти места не слышали такого крика, который издал человек под окном, молодой мужчина, у которого от ужаса даже кепка встала на волосах, а сам он бросился куда-то вперед, не разбирая дороги. А когда, спусти несколько дней, к этой избушке, овеянной недоброй молвой и стоявшей на краю леса, у оврага, в бурьяне высотой в человеческий рост, подступили люди и, вполголоса посовешавшись, вошли, согнувшись, внутрь, - то, что дано было им увидеть, наверное, состарило всех на несколько лет жизни. Прямо на земляном полу перед ними лежала девушка. Ес тело под истлевшей холстиной было красиво такой неземной красотой, какую даже в кино еще никому не довелось видеть. В одной руке она держала сжатый коробок со спичками, а другой касалась своей белой прекрасной шен, словно напоследок, наконец, увидела ч то долгожданное, самое дорогое в своей жизни. Точно у сгипетской богини веселья и радости Баст, как будто тайно посетившей эту землю, голова у девушки была кошачья.