О чем текст? В первое воскресенье января Алёшка вывез свою матушку в самую середину деревни, где сходились три наши кривые улочки и висела тяжёлая красная рында. Мать восседала на удивительной каталке: к старому, утеплённому меховым цветастым одеялом креслу были приделаны снизу широкие полозья, а к спинке – крепкие рукояти. Это Никанор Никифорович постарался и смастерил такой вездеход, хотя ранее ни для кого в деревне ничего подобного не делал. По случайному совпадению, наше семейство в ту минуту вывело Шмеля на прогулку. Удивившись нежданному явлению Алёшкиной матери – молодой, в сущности, женщины, которая не просто улыбалась, но ещё и махнула нам рукой в разноцветной варежке, – мы остановились. Алёшка был слегка поддат, но ловко управлялся с поставленным на лыжи креслом. Он громко отдавал себе команды, и тут же сам отвечал. С другой стороны деревни показалась тепло одетая прокурорская пара. Было очевидно, что и они движутся к нам. Из леса, по крепко натоптанной тропке, с нарочитой степенностью, одёргивая одна другую, шли дочери Екатерины Елисеевны. Спустя полминуты мы увидели и её саму. Бабушка торопилась, оправляя сбившийся платок на вспотевшем лице. Вид у неё был такой, словно всем нам предстоял серьёзный разговор. Мы почувствовали себя несколько неуютно, хотя вины за собой не знали. – Это мы со Шмелём натоптали тропку! – сообщила нам ещё издалека одна из дочерей Екатерины Елисеевны. – Шмель первый, а мы следом, и тропку натоптали, – подтвердила вторая. Я улыбнулся одной стороной лица и посмотрел на жену. Жена пожала плечами: «Ну вот так. Бедная Екатерина Елисеевна». Нужно было уходить, пока не слишком завязался разговор, но здесь в поле зрения появились ещё и Слепцы, направлявшиеся сюда же. – Шмель съел все мои лекарства, – весело поделилась Алёшкина мать, подъехавшая наконец к нам почти в упор на очередном, выполненном Алёшкой, развороте. – Без них мне гораздо лучше, – добавила она. Моя жена улыбнулась одной стороной лица и посмотрела на меня. Я пожал плечами, как делает человек, когда ему что-то попадает за шиворот. Подошедшая прокурорская пара тепло улыбалась собравшимся. Чуть замявшись, прокурор передал моей жене красивую, громыхнувшую словно бы леденцами баночку. – Витамины, – сказал он. – В Лондоне купил. Для крупных собак. У нас настолько крупных нет. А Шмель, когда разоспится у нас на ковре, потом долго думает, с какой ноги вставать. Как бы его не начали суставы беспокоить. – У вас на ковре? – переспросил я равнодушно. – Да, на ковре, в зале, – дружелюбно поддержала разговор супруга прокурора. – Он всегда там спит. Индийский ковёр. Мы, знаете, никогда собак домой не пускали. Муж категорически против: шерсть, запах… А ваш пёс – словно в придачу к этому ковру явился. Даже не замечаем его порой – так привыкли! Прокурор перевёл на свою супругу медленный и, как мне показалось, затуманившийся взгляд. Подошедшие наконец Слепцы громко и едва ли не хором воскликнули: – Поздравляем! Шмель стал крёстным отцом! Два козлёнка и козочка. Все в него. «…а вот и пчельник…» – подумал я бесстрастно. Древний дед твёрдо двигался в нашем направлении. Екатерина Елисеевна откуда-то из-под шубы – видимо, грела собой, – извлекла отекающий маслом и пышущий жаром свёрток: – Блинцы. Его любимые, – и передала моей жене. – По сорок штук за раз может съесть, – добавила она и ласково кивнула мне. Жена снова посмотрела на меня. Я снова пожал плечами: да, люблю блины, что такого. Дочери Екатерины Елисеевны привычно присели возле Шмеля с разных сторон, ожидая незримого фотографа, должного их запечатлеть. Тем временем, словно бы в поисках кого-то, пчельник прошёл сквозь нас, как меж деревьев. Отдалившись на несколько шагов, вдруг остановился и громко, с удовольствием произнёс: – Обманула! Мохнатая! Голова!