(1)Молодой Чартков был художник с талантом, пророчившим многое; вспышками и мгновениями его кисть отзывалась наблюдательностью, соображением, шибким порывом приблизиться более к природе. «(2)Смотри, брат, — говорил ему не раз его профессор, — у тебя есть талант; грешно будет, если ты его погубишь. (3)Но ты нетерпелив. (4)Тебя одно что-нибудь заманит, одно что-нибудь тебе полюбится — ты им занят, а прочее у тебя дрянь, прочее тебе нипочём, ты уж и глядеть на него не хочешь. (5)Смотри, чтоб из тебя не вышел модный живописец. (6)Берегись; тебя уж начинает свет тянуть; уж я вижу у тебя иной раз на шее щегольской платок, шляпа с лоском... (7)Оно заманчиво, можно пуститься писать модные картинки, портретики за деньги. (8)Да ведь на этом губится, а не развёртывается талант. (9)Терпи. (10)Обдумывай всякую работу, брось щегольство — пусть их набирают другие деньги. (11)Твоё от тебя не уйдёт». (12)Профессор был отчасти прав. (13)Иногда хотелось нашему художнику кутнуть, щегольнуть — словом, кое-где показать свою молодость. (14)Но при всём том он мог взять над собою власть. (15)Временами он мог позабыть всё, принявшись за кисть, и отрывался от неё не иначе, как от прекрасного прерванного сна. (16)Вкус его развивался заметно. (17)Ещё не понимал он всей глубины Рафаэля, но уже увлекался быстрой, широкой кистью Гвида, останавливался перед портретами Тициана, восхищался фламандцами. (18)Ещё потемневший облик, облекающий старые картины, не весь сошёл пред ним; но он уже прозревал в них кое-что, хотя внутренне не соглашался с профессором, что старинные мастера так недосягаемо ушли от нас; ему казалось даже, что девятнадцатый век кое в чём значительно их опередил, что подражание природе как-то сделалось теперь ярче, живее, ближе; словом, он думал в этом случае так, как думает молодость, уже постигшая кое-что и чувствующая это в гордом внутреннем сознании. (19)Иногда становилось ему досадно, когда он видел, как заезжий живописец, француз или немец, иногда даже вовсе не живописец по призванью, одной только привычной замашкой, бойкостью кисти и яркостью красок производил всеобщий шум и скапливал себе вмиг денежный капитал. (20)Это приходило к нему на ум не тогда, когда, занятый весь своей работой, он забывал и питьё, и пищу, и весь свет, но тогда, когда наконец сильно приступала необходимость, когда не на что было купить кистей и красок, когда неотвязчивый хозяин приходил раз по десяти на день требовать платы за квартиру. (21)Тогда завидно рисовалась в голодном его воображении участь богача-живописца; тогда пробегала даже мысль, пробегающая часто в русской голове: бросить всё и закутить с горя назло всему. (22)И теперь он почти был в таком положении. — (23)Да! (24)Терпи, терпи! — произнёс он с досадою. — (25)Есть же наконец и терпенью конец. (26)Терпи! (27)А на какие деньги я завтра буду обедать? (28)Взаймы ведь никто не даст. (29)А понеси я продавать все мои картины и рисунки, за них мне за все двугривенный дадут. (30)Они полезны, конечно, я это чувствую: каждая из них предпринята недаром, в каждой из них я что-нибудь узнал. (31)Да ведь что пользы? (32)Этюды, попытки — и всё будут этюды, попытки, и конца не будет им. (33)Да и кто купит, не зная меня по имени? (34)Да и кому нужны рисунки с антиков из натурного класса, или моя неоконченная любовь Психеи, или перспектива моей комнаты, или портрет моего Никиты, хотя он, право, лучше портретов какого-нибудь модного живописца? (35)Что, в самом деле? (36)Зачем я мучусь и, как ученик, копаюсь над азбукой, тогда как мог бы блеснуть ничем не хуже других и быть таким, как они, с деньгами. (По Н. В. Гоголю)