(1)Часа четыре спустя Лаврецкий ехал домой. (2)Тарантас его быстро катился по просёлочной мягкой дороге. (3)Недели две как стояла засуха; тонкий туман разливался молоком в воздухе и застилал отдалённые леса; от него пахло гарью. (4)Множество темноватых тучек с неясно обрисованными краями расползались по бледно-голубому небу; довольно крепкий ветер мчался сухой непрерывной струёй, не разгоняя зноя. (5)Приложившись головой к подушке и скрестив на груди руки, Лаврецкий глядел на пробегавшие веером загоны полей, на медленно мелькавшие ракиты, на глупых ворон и грачей, с тупой подозрительностью взиравших боком на проезжавший экипаж, на длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной; он глядел... (6)И эта свежая, степная, тучная голь и глушь, эта зелень, эти длинные холмы, овраги с приземистыми дубовыми кустами, серые деревеньки, жидкие берёзы — вся эта, давно им невиданная, русская картина навевала на его душу сладкие и в то же время почти скорбные чувства, давила грудь его каким-то приятным давлением. (7)Мысли его медленно бродили; очертания их были так же неясны и смутны, как очертания тех высоких, тоже как будто бы бродивших, тучек. (8)Вспомнил он своё детство, свою мать. (9)Вспомнил он отца, сперва бодрого, всем недовольного, с медным голосом, потом слепого, плаксивого, с неопрятной седой бородой; вспомнил, как он однажды за столом вдруг засмеялся и начал, мигая ничего не видевшими глазами и краснея, рассказывать про свои победы; вспомнил Варвару Павловну — и невольно прищурился, как щурится человек от мгновенной внутренней боли, и встряхнул головой. (10)Потом мысль его остановилась на Лизе. «(11)Вот, — подумал он, — новое существо только что вступает в жизнь. (12)Славная девушка, что-то из неё выйдет? (13)Она и собой хороша. (14)Бледное, свежее лицо, глаза и губы такие серьёзные, и взгляд честный и невинный. (15)Жаль, она, кажется, восторженна немножко. (16)Рост славный, и так легко ходит, и голос тихий. (17)Очень я люблю, когда она вдруг остановится, слушает со вниманием, без улыбки, потом задумается и откинет назад свои волосы. (18)Точно, мне самому сдаётся, Паншин её не стоит. (19)Однако чем же он дурён? (20)А впрочем, чего я размечтался? (21)Побежит и она по той же дорожке, по какой все бегают». (22)И Лаврецкий закрыл глаза. (23)Заснуть он не мог, но погрузился в дремотное дорожное онемение. (24)Образы прошедшего по-прежнему, не спеша, поднимались, всплывали в его душе, мешаясь и путаясь с другими представлениями. (25)Лаврецкий, бог знает почему, стал думать о Роберте Пиле... о французской истории... о том, как бы он выиграл сражение, если б он был генералом; ему чудились выстрелы и крики... (26)Голова его скользила набок, он открывал глаза... (27)Те же поля, те же степные виды; стёртые подковы пристяжных попеременно сверкают сквозь волнистую пыль; рубаха ямщика, жёлтая, с красными ластовицами, надувается от ветра... «(28)Хорош возвращаюсь я на родину», — промелькнуло у Лаврецкого в голове. (29)Он закричал: «Пошёл!» — запахнулся в шинель и плотнее прижался к подушке. (30)Тарантас толкнуло: Лаврецкий выпрямился и широко раскрыл глаза. (31)Перед ним на пригорке тянулась небольшая деревенька; немного вправо виднелся ветхий господский домик с закрытыми ставнями и кривым крылечком; по широкому двору, от самых ворот, росла крапива, зелёная и густая; тут же стоял дубовый, ещё крепкий амбарчик. (32)Это было Васильевское. (33)Тарантас въехал на двор, шурша колесами по крапиве, и остановился перед крыльцом. (34)Белоголовый человек, весьма, по-видимому, юркий, уже стоял, широко и криво расставив ноги, на последней ступеньке, отстегнул передок, судорожно дёрнув кверху кожу, и, помогая барину спуститься на землю, поцеловал у него руку. По этому тексту