Нет, не общее место-с! Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби», и я возлюблял, то что из того выходило? продолжал Пётр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, - выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдёшь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь». Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо всё на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь КаК следует, и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твёрдых оснований и тем более устраивается в нём и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния. <...› Раскольников лежал бледный, с вздрагивающей верхнею губой и трудно дышал. На всё есть мера, высокомерно продолжал Лужин, экономическая идея ещё не есть приглашение к убийству, и если только предположить... А правда ль, что перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, - правда ль, что вы сказали вашей невесте... в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому... что она нищая... потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать... и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?. Милостивый государь! злобно и раздражительно вскричал Лужин, весь вспыхнув и смешавшись, милостивый государь... так исказить мысль! Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие или, лучше сказать, до вас доведённые, не имеют и тени здравого основания, и я... подозреваю, кто... одним словом... эта стрела... одним словом, ваша мамаша... Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, СВОХ превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в мыслях... Но я всё-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в таком извращённом фантазией виде могла понять и представить дело... И наконец... наконец... что? вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, - знаете что? А что-с? — Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом. Несколько секунд длилось молчание. — А то, что если вы ещё раз... осмелитесь упомянуть хоть одно слово... о моей матери... то я вас с лестницы кувырком спущу! Что с тобой! — крикнул Разумихин. Лужин побледнел и закусил губу. - начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но всё-таки задыхаясь, — я ещё давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать ещё более. Многое я бы мог простить больному и родственнику, но теперь... вам... никогда-с... Я не болен! — вскричал Раскольников. — Убирайтесь к чёрту!