На снегу остались четыре немца, убитые не то ее гранатой, не то пулями тех, кто так во-время подоспел на выручку. Она выжидательно обернулась в ту сторону, откуда стреляли свои. Из-за деревьев вышел высокий мужчина в пальто, с винтовкой в руках. Катя пригляделась к нему — и обмерла: «Федя!» Федя смотрел на нее, не узнавая: она стояла перед ним в рваном полушубке, лицо закрывала шаль. Он медленно снял с головы шапку. — Здравствуйте. Вы не партизанка? Я партизан ищу. На лице его лежало выражение сурового спокойствия; глаза смотрели холодно. — Феденька! — вырвалось, наконец, у Кати, но неуверенно, робко: она все еще не могла окончательно поверить, что перед ней он. Федю качнуло. Почувствовав, как светло и жарко стало у него на душе, он понял: Федор Голубев жив, и любовь в его сердце жива. Даже на расстоянии, даже сквозь голубовато-серый ночной воздух Катя увидела, как радостно вспыхнули его глаза. Она бросилась к нему и разрыдалась на его груди. Федя знал, что не ослышался, но ему хотелось, чтобы Катя повторяла это слово много, много раз. Сжав ее руки, он восторженно шептал: — Повтори! Сказка моя голубоглазая… повтори! Катя молчала. Щеки ее пылали, а глаза… «Звезды! Истинный бог, звезды!» — вспомнились ему слова Василисы Прокофьевны. Они стояли в чаще леса, недалеко от места недавнего боя. Над головой раскинулось просторное звездное небо. Сосны стояли тесно, будто одевшаяся снегом, застывшая толпа гигантов. Федя счастливо рассмеялся. — Хочешь — сквозь весь лес на руках бегом пронесу, только повтори! В глазах ее замелькали золотистые точечки. И сколько ласки, сколько нежности было в их светящейся голубизне! — После войны, — прошептала она. — Сейчас. Она покачала головой. Федя настаивал, и в голосе его звучало все большее недоумение. Нахмурившись, Катя наклонила голову. — Феденька… Понимаешь? Мы сейчас не можем принадлежать самим себе. Вот после войны… тогда… Она говорила, путаясь в словах, тихо, но убежденно: в словах ее слышалась мольба. Тяжело вздохнув, Федя выпустил ее руки, и на его лицо точно тень от облака набежала. Он слышал катин голос, но не вдумывался в ее слова, не нужно было слов — главное ясно: не хочет повторить — значит… Конечно, так! Догадалась о его чувстве к ней и пожалела… Парень, мол, истерзан пытками, ожесточился… «Дай, — подумала, — согрею его словом, приласкаю, может быть не так холодно у него на душе станет». Сказала сгоряча: «Любимый» — и спохватилась. Эх, Чайка! Губы его шевелились, порываясь сказать: «Не надо повторять, я понял все…» Но в груди сделалось душно. — Федюша!.. Он отвернулся. — Феденька, не сердись, дорогой! В голосе Кати прозвучали слезы. Федя взглянул на нее. Голубые глаза смотрели на него — умоляющие, любящие… И мысли, только что терзавшие его душу, показались вздором. Он улыбнулся широко, открыто, радостно. — После войны — так после войны, согласен… А поцеловать тебя до окончания войны… можно? Катя отшатнулась. — Зачем? — прошептала она, чувствуя, что у нее не найдется сил сказать ему «нет». Она прислонилась к сосне, расслабленная, растерянная… Нет, она никогда не предполагала, что любовь может быть такой сильной. То, что творилось у нее в груди, в голове, во всем теле, было похоже на дружную весну, на половодье. Каждый нерв жил, пел. А все вместе они были как бы неисчислимыми тысячами журчащих ручейков, горячих, таких горячих, что тело, казалось, охватывало пламенем. И все эти ручейки впадали в сердце, и оно росло, росло — большое, горячее. Тесно становилось ему в груди, и не было сил приостановить его рост. Казалось, еще мгновеньё — и оно выплеснется наружу, и не станет ни ее, ни воздуха, ни этой ночи. Будет одно ее сердце, плещущее, как вырвавшаяся из-подо льда река. Оно заполнит собою весь лес и будет стучать, стучать, и сразу посветлеет все от чувства, которое жжет его, кружит ей голову, расслабляет мышцы… Как бы желая защититься от захлестнувшего ее чувства, она попыталась думать о детишках, плачущих в холодных и темных избах, о их матерях, терзающихся за колючей проволокой, но вокруг шумел лес, и в этом шуме слышался страстный, нежный шепот: — Сказка моя голубоглазая!