Разнообразие творческих индивидуальностей в поэзии Серебряного века Эстетические программы модернистских объединений были интересными, оригинальными в определворческих устрем целей поэзии, но всё-таки производными от творческих устремлений самих участников литературного движения Наследие поэтов, даже отдельные их создания, неизмери построений. Полемические столкновения остаются в прошлом, мо сложнее и богаче любых деклараций и теоретических жизнь искусства не имеет временных границ. Некогда прибли женные к гумилёвскому кругу Г. Иванов, Г. Адамович спустя годы, находясь в эмиграции, именно А. Блока назвали «вседержателем душ» (Г. Иванов), «сердцем и сущностью эпохи» (Г. Адамович), а вдохновенное творчество Н. Гумилёва и А. Ахматовой Г. Иванов воспринял тоже как «Божественное дело Поэта», «прорыв в веч ность», «полное преодоление эстетизма». Художественные от крытия получили высшее признание, навеки оттеснив былые ав торские оппозиции. Серебряный век отмечен совокупностью феноменальных поэтиче ских талантов. Индивидуальный путь каждого из них был траги чески осложнен потрясениями революции, но не прерван. Все, кто остался в России или оказался за её пределами, сохранили верность своему священному предназначению в новых условиях. А. Блоку, А. Ахматовой, С. Есенину, М. Цветаевой, Н. Клюеву посвящены мо-нографические главы учебника. Остано вимся на ряде других неповторимых ли-рических дарований. Валерий Яковлевич Брюсов (1873-1924). Валерий Брюсов поделился однаж ды фантастическим желанием: «Как наше му Брюллову (русский живописец, 1799-1852. Л. С.), мне хочется воскликнуть: „Дайте мне свод небесный, я распишу его весь!"» Поэт прибегнул к грандиозной гиперболе, но по существу был недалек от реальности. Чуть ли не каждый год выходили его книги (иногда по две-три): сборники поэзии, рассказов, статей, романы, драмы. Он занимался теорией стиха, исследованием куль-туры, литературной критикой , переводами. ственный институт, читал здесь курсы лекций по древнегреческой, стров возглавлял Высший литературно-художе римской, русской литературе, теорию стиха, сравнительную грам-матику индоевропейских языков, латынь и... историю математики. Поражает беспредельность таких творческих интересов и дости жений. Формирование поэта. Годы детства и юности. Дед Брюсо-ва по отцу успешно прошёл путь от крепостного крестьянина до купца 2-й гильдии. Отец, не получив образования, продолжал его дело, но увлекался чтением, собрал библиотеку, слушал лекции в Петровской сельскохозяйственной академии. Дед по матери А. Бакулин был писателем-самоучкой. Мать, женщина редкой ду-шевной чуткости, все силы отдавала детям. И всё-таки скромная жизнь родителей, купеческий уклад дома резко контрастировали с духовными запросами их старшего сына. С 11 лет Брюсов учился в частных гимназиях Ф. И. Креймана, затем Л. И. Поливанова (окончил в 1893 г.). По свидетельству оче-видцев, удивлял всех редкой начитанностью, памятью (не только художественных произведений философских трудов, которыми очень интересовался), буквальной переполненностью замыслами. Мальчик стал деятельным участником рукописного журнала «На-чало». С конца 1880-х гг. собирал поэзию К. Фофанова, Н. Минского, Д. Мережковского, позже увлёкся французскими символистами и постоянно писал стихи. В 1893 г. поступил на историко-филологический факультет Мо-сковского университета (окончил с отличием в 1899 г.). Всё это время с увлечением отдавался творчетву и осмыслению близких себе новых эстетических принципов. В 1894 г. издал небольшую коллективную книжечку «Русские символисты», в следующем ещё два выпуска, хотя создал большинство стихов сам. Затем опубликовал сборники своей лирики: «Chefs d'oeuvre» («Шедев-ры», 1895), «Ме eum esse» («Это я», 1897), где зримо проступали черты декадентского эгоцентризма. Преодоление этих настро-ений, выход к рубежам большой поэзии наметились в стихах конца 1890-х гг., собранных в книгу «Tertia Vigilia» («Третья стра-жа», т. е. по соотнесению со сторожевой службой римских войск первые три часа после полуночи, 1900). С её выходом пришло к молодому автору широкое признание. Творчество Брюсов сочетал с напряжённой редакционно-изда-тельской деятельностью. В 1900-1903 гг. он сотрудник журнала «Русский архив». Принимал активное участие в организации (1899) и работе издательства «Скорпион», альманаха «Северные цветы», С конца 1902 г. был несколько месяцев секретарём журнала «Новый путь». В период 1904-1908 гг., не будучи официальным редактором, по существу руководил журналом «Весы». Два года (осень 1910— осень 1912 г.) возглавлял литературно-крити-ческий отдел журнала «Русская мысль». Последовательно осу-ществлял Брюсов сплочение передовых деятелей отечественной культуры. В 1910 г. он сказал: «Только самая широкая, общекультурная платформа способна сейчас ещё объединить более или менее широкие силы». Мотивы ранней лирики. В. Брюсов, по его свидетельству, с юных лет искал смысл жизни «того Бога, который речёт „да будет свет"» (письмо 1895 г.) — и долго не находил. Немудрено, что в творчестве сквозное развитие получил образ дерзновенной мечты. Она предстаёт в неоднородных ликах. Иногда площение беспредельности: как во- Моей мечте люб кругозор пустынь, Она в степях блуждает вольной серной. «Воплощение мечтаний» придаёт окружающему фантастиче-ские формы и краски: «Этот мир очарований, этот мир из сереб ра!», рождает редкие сравнения: «Дремлет Москва, словно сам-ка спящего страуса...» На этом пути и складывается раскованно-ассоциативный образный строй: смелое воображение соединяет несоединимое, для фантазии нет границ. Реальные переживания приобретают возвышенные, «нездеш-ние» свойства. Поэт будто противопоставляет свои чувства грёзам, однако оба мотива сливаются в некий феномен сверхвозможно-стей: «Умрите, умрите, слова и мечты. / Что может вся мудрость пред сном красоты?» («Сон красоты» тоже плод душев-ной экзальтации; стихотворение «Мгновение».) На этот вопрос Брюсов отвечает десятками произведений о любви, её очарова-ниях и таинствах, Возникают поистине экзотические сопоставления: «Моя любовь палящий полдень Явы, / Как сон разлит смер-тельный аромат» («Предчувствие»; такой приём блестяще раз-вил Н. Гумилёв). Любовные испытания безмерны и противоречивы: оборачиваются то «счастливым безумием» или «угрюмым и ту склым огнём сладострастья», то целомудренностью «озарённого, смущённого, ребёнка влюблённого» («Измена», «Тени»). Недостижимая в жизни, грёзовая сила переживаний сменяется болезненным ощущением их неустойчивости, даже обманности, «стыдом и тревогой» («К моей Миньоне», «Свиваются бледные тени...»). Но зреет спасительный исход: Довольно! Надежды и чувства Отныне былым назови, Приветствуй лишь грёзы искусства, Ищи только вечной любви. («Отреченье») Тем не менее: «Сокровища, заложенные в чувстве, / Я бе-регу для творческих минут» («Встреча после разлуки»); «Но вы, мечты мои! провиденья искусства!» («И ночи, и дни примелька-лись...»). Так нереализованная жажда любви, красоты преобра-зилась в «грёзу искусства». В статье 1899 г. «Об искусстве» Брюсов писал: «Идти к со-вершенству значит озарять всё новые дали нашего духа, увели-чивать область души». Творчество воспринималось как прозрение духовных «далей». Потому Брюсов считал искусство самоценным («Юному поэту»), рождённым художественной интуицией («Твор-чество») и, как выражение вечных ценностей, неизмеримо превос-ходящим даже самые сильные чувства и смелые мечты («Отре-ченье»). Урбанистическая тема творчества. Поэзию Брюсова середи-ны 1900-х гг. часто ограничивали его восприятием первой русской революции - стихотворениями «Довольным», «Грядущие гунны», «К счастливым». А эти произведения теснейшим образом связа-ны с брюсовскими представлениями о развитии культуры и её детища - города. Именно эта связь проясняет отношение поэта к событиям мятежного 1905 г. Урбанистическая тема в творчестве Брюсова проявилась много-образно. Но главными в ней стали, пожалуй, два направления, С одной стороны, воспевание материальных и культурных цен ностей, «духа движения» города («Париж», «Мир», «Венеция»). С другой - освещение уродливой действительности («Чудовища», «В ресторане» здесь перекличка с Блоком). Страшны угрожа ющий «Голос города» (название стихотворения) и «призрак туманный» Северной столицы («К Медному всаднику» перекличка с Блоком). В «дифирамбе» «Городу» оба начала соединены. снова Неразрешимое противоречие между создателями, носителями культуры и тёмной, ожесточившейся от несправедливости стихий ной массой обусловило восприятие Брюсовым революции. Оно сложно, поскольку совмещает в себе многие точки зрения весь-ма противоречивого характера. В этом смысле показательно сти-хотворение «Грядущие гунны». Движение истории Брюсов представлял как смену культурных эпох, протекающую под влиянием внутреннего разложения старо-го мира и под напором нецивилизованных племён. Поэтому из-брал эпиграф из поэзии Вяч. Иванова: «Топчи их рай, Аттила...» (Аттила один из самых сильных предводителей гуннов, совер шавших разрушительные набеги на Древний Рим). Взбунтовавши еся народные массы России были уподоблены варварам, при-званным «оживлять одряхлевшее тело волной пылающей крови». Вот почему страшная стихия уничтожения вызывает у автора почти сочувственное понимание: Творите мерзости в храме, Вы во всём неповинны, как дети! Мрачно-торжественная интонация первых четырёх строф вдруг уступает место трепетно-печальному тону. Теперь Брюсов про щается с самым дорогим для себя духовными ценностями: А мы, мудрецы и поэты, Хранители тайны и веры, Унесём зажжённые светы В катакомбы, в пустыни, в пещеры. Последняя строфа выражает новые переживания жертвенности, мучительной необходимости «бесследно сгибнуть». Но боль утраты приводит к всплеску мужества: Но вас, кто меня уничтожит, Встречаю приветственным гимном. Такой аккорд звучит и в других стихотворениях: «Довольным», «К счастливым». На статью В. И. Ленина «Партийная организация и партийная литература» (1905) Брюсов откликнулся разоблачительным вы-ступлением в печати «Свобода слова» (ноябрь 1905 г.). Здесь прямо было сказано: «Социал-демократы добивались свободы исключительно для себя» (выделено автором), заносили «руку на самую свободу убеждений». Такая партийная политика, по мнению Брюсова, несовместима с духовным прогрессом, противо-речит его ходу. Этот взгляд получил образное воплощение в лирике. В сти-хотворении «Уличный митинг» «Вожатому», «Гордому Духу», ко-торый «намечает жертв ряд», предсказан бесперспективный удел: Но из наставшей темноты, Из пепла общего пожара Воздвигнешь новый мир не ты! дали всех дорог» Поэт жаждал свободного и гармоничного бытия. Для себя он избрал особый род борьбы с препятствиями. Художник «незримо стены» рушил, в которых «дух наш заточён», чтобы в грядущем «мечтам открылись бы все степи, / И волям («Одному из братьев»). Вот почему поэт защищает вечное на-значение искусства «радость творчества, свободного, без цели» («Поэту», «Сеятель», 1907). Образ человека в поэзии 1910-х гг. В творчестве Брюсова параллельно протекали два направления в постижении челове ка - его духовных тайн и роли в судьбах мира. Рядом со сти хами-исповедью, медитациями стихи-приветствия, гимны вечно-му созидательному смыслу жизни. Каждодневный труд лишён любой приукрашенности, он так или иначе ведёт к «тюрьме зем ной» («Каменщик», 1901 и 1903). Но воспето священное «ремес быть творцом на земле: «Хвала человеку» (1906), «Век завеком» (1907). В книге «Семь цветов радуги» появился ряд моно-логов, рождённых предчувствием близкого освоения космоса: «Сын земли», «Земле», «Предвещание» (произведения «научной поэзии»). Для творческого воображения Брюсова не было ограничений во времени и пространстве, не существовало неподвластных раз гадке жизненных явлений. На редкость гибким и многогранным восприятием человеческого бытия рождена его поэзия. Богат мир брюсовских исторических романов «Огненный ангел» (1907), «Алтарь Победы» (1911). Ярко воссозданное далёкое прошлое других стран несло ответ на жгучие вопросы современности. Константин Дмитриевич Бальмонт (1867-1942). Детство и юность. Отец будущего поэта был скромным земским деятелем. Мать, оказавшая на сына боль шое влияние, обладала широкими интел лектуальными интересами. Счастливое детство Бальмонт провёл в родной усадь бе Шуйского уезда Владимирской губер нии. С 1876 по 1884 г. учился в гимназии г. Шуя. Но был исключён: юноше были свойственны народнические увлечения. Окончил Владимирскую гимназию (1886). В том же году по-ступил на юридический факультет Московского университета. Однако снова был исключён за участие в студенческих волне ниях. Дважды пытался продолжить образование (в университете и Демидовском лицее Ярославля) и сам прерывал обучение. Жил напряжённой внутренней жизнью, зачитывался немецкой, скан-динавской литературой, занимался переводами (П. Б. Шелли, Э. По). Идеи и образы творчества. В 1890 г. Бальмонт издал на свои средства «Сборник стихотворений». В 1894 г. появилась его кни-га лирики «Под северным небом», через год — «В безбрежно-сти», в 1898 г. — сборник «Тишина». Для этого периода творче-ства характерны скорбные мотивы неприятия жизни, её призрач-ности, но и поклонение высоким чувствам, мечте. Неудивительно, что между Бальмонтом и Брюсовым складываются отношения проникновенной дружбы. В конце 1890-х — начале 1900-х гг. Бальмонт подолгу жил в Петербурге, сблизился с группой столичных символистов, бывал в Москве, стал одним из самых активных авторов журнали в свет сборники стихов К. Бальмонта, принёсшие ему шумную «Весы» издательства «Скорпион». Именно в этот период вышли славу: «Горящие здания (Лирика современной души)» (1900), «Будем как солнце» (1903), «Только любовь. Семицветник» (1903). с её дикой разнузданностью и безумной свободой страстей». Сам поэт писал (письмо 1900 г.): «Я люблю реальную жизнь Голубые и серебряные тона, поэтика намёков ранних стихов сме нились насыщенными красками и чувствами. Вспомним, в статье о символизме (1900) Бальмонт считал худож ника выразителем «говора стихий». И сам для себя избрал «цар-ственные стихии»: Огонь, Воду, Землю, Воздух. Особенно из-менчиво влияние Огня, то сжигающего, то возрождающего, то открывающего «завет бытия»: Я спросил у высокого солнца, Как мне вспыхнуть светлее зари, Ничего не ответило солнце, Но душа услыхала: «Гори!» Смело «создав свою мечту», поэт призвал: «Будь воплощени-ем внезапной мечты!» Я время сказкой зачарую, Я в страсти звёзды создаю, Я - весь весна, когда пою, Я - светлый Бог, когда целую. Поэтому Бальмонт искал столь же «исступлённые» средства самовыражения. В 1907 г. он писал: «Религия звёзд и цветов. <...> Быть может, уже совсем близка». Единение этих небесных и земных знаков даёт светоцветовую гамму: «В моём саду - свер кают розы белые. И ярко, ярко-красные». Из сказанного отнюдь не следует, что в творчестве Бальмон та не было больных нот. Их много: «В мираже обольстителен обман», «Жизнь моя однозначна». Вплоть до разрыва с миром: «Я ненавижу человечество...», до опасной всеядности: «Я люблю тебя, дьявол, я люблю тебя, Бог». И всё-таки поэт считал, что он «безраздельно целен». Спасала душевная энергия, способная «вновь стихом победным в царство Солнца всех вернуть». Отношения Бальмонта с символистами не были безоблачными. В годы первой русской революции он сблизился с Горьким, на-писал «Песни мстителя» (1907). Эти выступления петербургской элитой во главе с Мережковским были приняты за измену. Позже поэт увлёкся древнеславянскими легендами, мистиче скими заклинаниями, на этом материале создал ряд книг («Злые чары», 1906; «Жар-птица», 1907). Он много путешествовал по Европе (подолгу жил в Париже), посетил Мексику и Калифорнию, Египет, Японию, совершил кругосветное плавание. Впечатления от экзотических стран, их религиозных ритуалов, мифов отрази лись в колоритных очерках (например, о Мексике сб. «Змеи-ные цветы», 1910; о Египте «Край Озириса», 1914), слабее -в лирике. Все эти произведения имели большую познавательную ценность, самобытную форму. Причины и первые годы эмиграции. В период 1905-1920 гг. Бальмонт создал цикл стихотворений «Песня рабочего молота», но Октябрьскую революцию и социализм не принял. В статье «Ре-волюционер я или нет» писал: «Социализм есть убогая выдумка человеческого ума, которой, быть может, суждено на краткий исторический час воплотиться в действительность, чтоб человече ство... убедилось, что принудительное обобществление труда есть наихудший вид духовной каторги и наиболее полное осквернение свободы личности...» В июне 1920-го Бальмонт выехал, с разре шения советских властей, на лечение во Францию и остался в эми грации (умер в приюте «Русский дом» недалеко от Парижа). Тягостно переживал Бальмонт своё изгнанничество: «Я живу среди чужих»; «Мне душно от воздуха летнего Парижа»; «Я ушёл из тюрьмы, уехав из советской России... Но нет дня, когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не порывался вер нуться» (книга воспоминаний «Где мой дом?», 1924). Это состо (1922). яние духа определило название сборника лирики «Марево» Образ России. Критика Русского зарубежья справедливо счи тала, что в творчестве Бальмонта эмигрантских лет нет «прежне го подъёма», оно «суше, бледнее» (Ю. Терапиано). Вместе с тем поэт не утратил «ни своего дара песни, ни своего мастерства» (Г. Струве). Воистину вольной птицей «плывёт» поэтический го-лос, разрушая любые преграды энергией авторской памяти, во-ображения, «крепкого стиха», сотканного «из крыльев птиц». Именно этой душевной силой пронизана «симфония» восхищения родными просторами, Россией в убранстве разных времён года в книге «Моё - ей» (1924). В многоцветье картин проступает священный для автора образ: Есть слово и оно едино. Россия. Этот звук - свирель. В нём воркованье голубино. Как прежде, поэзия Бальмонта поражает смелыми ассоциаци-ями страны с «речным и степным раздольем», историческими событиями, древними, языческими легендами, фольклорными образами. Многозвучно и разнокрасочно воплощена душевная, неразрывная связь с родиной, её северной красотой, таёжными тайнами, нехожеными тропами в книгах «Северное сияние. Стихи о Литве и Руси» (1931), «Голубая подкова. Стихи о Сибири» (1936). Из этого круга стихов выделим цикл «В раздвинутой Дали. Поэма о России» (1929), состоящий будто из самостоятельных стихотворений, скреплённых, однако, единой авторской эмоцией. Во всех частях проступает желание разорвать статику одинокой жизни, пусть на уровне воображения, грёзы о будущем. Былой динамизм чувств как бы вновь возвращается в поэзию Бальмон-та, хотя с явным оттенком недостижимости идеала: Уйти - уйти уйти в забвенье. В тот спев святой, Уйти туда - хоть на мгновенье, Хотя мечтой. («Уйти туда») Хочу моей долины И волей сердца знаю, Что путь мой соколиный К Единственному Краю. («Хочу») Мироощущение лирического героя. Выразительно передано ощущение душевной силы, утраченной былой веры в магию Сло и страданий: ва, что особенно завораживает, так как созревает среди утрат Иду я тропинкою узкой, Приду как широкий рассвет. Простейшие образы дороги, «звёзд в тумане», «распален ных коней», «ликов берёз» приобретают символический смысл благодаря внутренней насыщенности сквозного мотива - «ски таний повсеместных» («Я русский», «Тринадцать», «Одной»). Цикл пронизан трепетным постижением близких людей, а среди них - «Сестра моя и мать! Жена моя! Россия», и самоуглу блением лирического субъекта («Мать», «Отец», «Я»). Поэтому чит теперь новой, мудрой нотой: реминисценция из ранней солнечноносной поэзии Бальмонта зву Судьба даёт мне ведать пытки, На бездорожье нищету, Но в песне золотые слитки, И мой подсолнечник в цвету. («Судьба») Такое мироощущение было развито в поздней книге поэта «Светослужение» (1937). В искренних признаниях героя несомнен но усилилась трагическая окраска, рождённая чувством заката земного странствия: «поступь во мраке по скользким крутиз нам»; «безбрежный океан в боренье с темнотой»; «давно что лето прошло». моя жизнь отзвучала»; «листья исполнены страха, плачут, лением русского В эмиграции Бальмонт много занимался переводами, осмыс классического наследия - произведений Ф. М. Достоевского, И. С. Тургенева, С. Т. Аксакова, писал воспо минания, эссе. До своей славы начала 1900-х он не поднялся. Но всю жизнь был подлинным художником. Справедливо ска-ётся поэтом...» зала о нём в 1936 г. М. Цветаева: «Он и в болезни своей остаФёдор Сологуб (Ф. К. Тетерников; 1863-1927). Детство и отрочество. Ро- дителями будущего утончённого поэта были петербургский портной (умерший, когда мальчику исполнилось четыре года) и крестьянка. Детство и отрочество Феди прошло в чужом богатом доме, где мать была прислугой. Положение «кухаркина сына» принесло массу унижений. С ран-них лет душа ребёнка кровоточила. Тяж-кая судьба была скрашена открытием (благодаря младшему поколению хозяев) чудесного царства книг и театра. Под их влиянием проснулось богатое воображение и стремление к знаниям. На скудные гроши, собранные матерью, Тетерников учился в приходской школе, уездном училище, Учительском институте. По окончании образования (1882) был направлен преподавателем в Крестцы Новгородской губернии, через три года переехал в Великие Луки, затем в Вытегру Оло-нецкой губернии, везде столкнувшись с вопиюще рутинной про-винциальной обстановкой. Только в 1892 г. он вернулся в Петер-бург. Темы и образы поэзии. Глубокое отвращение поэта к теку-щей реальности, названной «Альдонсой», вызвало, однако, неот-ступный вопрос: как «повысить бытие»? Ответ был дан твёрдый: силой творчества. Художнические устремления Сологуба вопло-тились в его лучших поэтических сборниках «Огненный круг» 1908), «Очарование земли» (1913), рассказах, романах, пьесах. ( Поэзия Сологуба исполнена страдальческих переживаний и предчувствий: «...если я раб, / Если я беден и слаб», «...Сам я беден и мал, / Сам я смертельно устал...» Мотивы надломлен-ности, близкой смерти сгущены в его стихах печальными обра-зами природы: «Предрассветный сумрак долог, / И холод утрен-ний жесток», «мёртвый лик пылающего змия» (солнца), «холод-ный и печальный свет зари». Пристальный взгляд поэта находит страшные реалии и проника-ет в их суть. Людские пороки мучили Сологуба. Многое в своей современности, революционной в том числе, он объяснял подсо-знательной тягой к насилию. Низины» человеческой души пугают мраком. Но по контрасту ярче светит образ «безумного мира чудес»: Я - Бог таинственного мира, Весь мир в одних моих мечтах. Духовное дерзание торжествовало: И я заклятием молчанья Воззвал к природе, и она Очарованью заклинанья Была на миг покорена. Открытие красоты совершено не ради чистого эстетизма. О возрождении человека мечтал художник: Люби меня ясно, как любит заря, Жемчуг рассыпая и смехом горя... Люби меня просто, как любит ручей, Звеня и целуя, и мой, и ничей. В живых, сочных образах выражены «жизнеутверждающие» настроения поэта. Проза поэта. Сходный поиск определил романное творчество Сологуба. В первом крупном произведении «Тяжёлые сны» (1896) смело «сгущены» тягостные авторские впечатления от провинци-ального застоя. Шумный успех и острую полемику вызвал «Мел-кий бес» (1902, опубликован в 1907 г.). Удручающие проявления реальной действительности стали здесь знаками бессмысленного, безумного (власть «мелкого беса») мира в целом. Пороку, одна-ко, чужда чистая юность; с ней связана сфера прекрасного в по-вествовании. Сологуб не принял идей классовой борьбы и советской политики. Оставшись в России, прожил последнее своё десяти-летие в состоянии внутренней эмиграции. Андрей Белый (Б. Н. Бугаев; 1880- 1934). Детство и юность. В состоятель ной, высококультурной дворянской семье (отец - профессор Московского универ ситета) рос Б. Бугаев. В 1899 г. закончил гимназию Л. И. Поливанова, поступил на естественное отделение физико-математического факультета Московского университета, закончил его в 1903 г. Будучи гимназистом, сблизился с семьёй родного бра-та В. Соловьёва, издателя его трудов Михаила Сергеевича, под-ружился с его сыном Серёжей. Религиозная философия и поэзия В. Соловьёва буквально заворожили молодых людей, определили их первые творческие опыты. В студенческие годы Бугаев лично знакомится с многими «старшими символистами». Осенью 1903 г. организует кружок «аргонавтов» (С. Соловьёв, Эллис, А. Петровский и др.), подобно древним грекам, «путеше ствующих» за своим «золотым руном» новым словом, способным активно содействовать преображению Мира. Искусство было на-делено жизнестроительной функцией. Лирика А. Блока (дальнего родственника С. Соловьёва) становится предметом постоянного об-суждения «аргонавтов». С зимы 1903 г. начинается переписка Бу-гаева с Блоком, а в январе 1904 г. происходит их знакомство. По-степенно складывается объединение «младосимволистов». Андрей Белый (этот псевдоним возникает под влиянием семьи Соловьёвых) - личность редкой, многогранной одарённости: за-мечательный поэт-лирик, прозаик, создавший новый тип романов, исследователь русской и мировой культуры, теоретик литературы, критик, блестящий полемист и публицист, оставивший и по сей день интересные, итоговые книги «Символизм» (1910), «Арабе-ски» (1911), наконец, талантливый мемуарист, автор трёх томов воспоминаний. М. Цветаева назвала А. Белого «пленным духом». Воистину ему было тесно как в «земной оболочке», так и в пределах какого-то одного вида деятельности. Раннее творчество. В 1900-1902 гг. А. Белый написал свои первые крупные произведения — «симфонии» в прозе (изданы: сна-чала 2-я - 1902; потом 1-я 1904; 3-я — 1905). В их символиче ском образном строе злопорочному, обыденному, бессмысленному противопоставлены героическое, духовное, вечно прекрасное. В этот период Белый установил важные для себя творческие принципы, опираясь на философию В. Соловьёва и Ф. Ницше. Внутреннее состояние личности молодой поэт фиксировал в символике красок как «смене духовных видений». Особое значение придавал музы кальному началу жизни и творчества, «способствующему развитию человечества» и восходящему к «музыкальному единству мира». Взлёт «заревых» настроений (веры в близкое преображение жизни) наполнил лирику первого сборника - «Золото в лазури» (1904). Ликующее мироощущение очень скоро, однако, поколебалось под наплывом «мистических ужасов» (угроз зла), которые А. Белый ощущал в существовании каждой личности и положе-нии всей России. Творческая зрелость. Сопереживание стране, нараставшее до болезненного потрясения, было высказано в сокровенных стихах сборника «Пепел» (1909) с эпиграфом из Некрасова. Заглавный образ имеет двойной смысл «сожжённых» светлых зорь «мла-досимволистов» и подёрнутой пеплом страждущей Русской земли. Выразительность переживаний лирического героя достигнута соединением его безысходного одиночества с трагическим мол-чанием родины: Мать Россия! Тебе мои песни, О, немая, суровая мать! Здесь и глуше мне дай, и безвестней Непутёвую жизнь отрыдать. Душевные муки предельно усилены их отождествлением со смертной физической болью: от падения «на сухие стебли, узло-ватые, как копья», от давления могильных плит. Подстерегающая смерть всё-таки не властна погасить желание душевного подъёма: «Я, быть может, не умер, / Быть может, проснусь...» Исподволь созревает порыв к свету: Воздеваю бессонные очи Очи, полные слёз и огня... «Самосжигание» лирического «Я» до пепла по-иному пере-жито в лирике сборника «Урна» (1909). О нём А. Белый сказал: «Мёртвое „Я" заключено здесь в Урну, — а живое „Я" пробуж дается к истинному». По-новому, с усилением философского раз-думья о смысле жизни, любви, были прочувствованы невоспол-нимые утраты появление «скудных безогненных Зорь», «без-грёзного бытия». Напряжённое размышление о былом, обращение к художникам-современникам, самоуглубление поэта возвращают надежду: «над душой снова предрассветный небосклон», «ве-щие смущают сны». От таинств природы почерпнул А. Белый поэтическое выраже ние своей «жизнестроительной» идеи: яркие, зовущие зори; не-бесное сияние, рассвет, равно как и разочарования в мечте. Мсти-тельное чувство передано метафорой: «Вонзайте в небо, фонари, лучей наточенные копья»; ощущение мрака жизни рождает образ «провалы зияющей ночи». Важна и другая особенность лирики А. Белого. Любое переживание здесь как бы проговари-вается, подчиняя себе звучание и интонацию строк. Отсюда - ред-кая свобода их ритмического строя, обилие поэтических тавтоло-гий, аллитераций («над откосами косами косят»). Стремление разгадать «вещий сон» о будущем лежит в осно-ве романов А. Белого «Серебряный голубь» (1909) и «Петер-бург» (1913-1914). В 1909 г. их автор наметил новый путь к истине: «...от Ницше, Ибсена к Пушкину, Некрасову, Гоголю, от Запада на Восток, от личности к народу». Мистическая связь народной души с ищущей душой интеллигенции и трагический обрыв этой связи в обстановке всеобщего ожесточения и бес-сознательности выразительно воплощены в «Серебряном голу-бе». «Петербург» мастерски написанная, устрашающая картина призрачного города, разрушения мира и человека, оторванного от родных корней под гнётом механистически перенесённого Пе-тром І западного образа жизни. Писатель пророчит скачок Рос-сии над историей, новую Калку духовное очищение страны. В декабре 1916 г. писал: «Национальное самосознание, под-линное выражение русской культуры... вот лозунг будущего». С надеждой на это будущее А. Белый приветствовал Октябрь-скую революцию как стихийный взрыв мещанского застоя, про-буждение творческих сил. В советское время активно участвовал в культурной жизни страны, выпустил множество книг художе-ственного и исследовательского характера. Иннокентий Фёдорович Анненский (1855-1909). Ранние годы. Поэт родил-ся в семье крупного чиновника, учился в столичных гимназиях (экзамены на ат-тестат зрелости сдал экстерном). В 1879 г. окончил историко-филологический факуль-тет Петербургского университета. Служил по ведомству Министерства народного просвещения: преподавателем петербург-ских гимназий, читал лекции на Высших женских курсах, был директором Колле-гии П. Галагана в Киеве, 8-й петербургской гимназии и Никола-евской гимназии в Царском Селе, инспектором Петербургского учебного округа. Незадолго до смерти весной 1909 г. при-нял участие в организации и редактировании журнала «Аполлон». С начальством и сослуживцами отношения складывались чаще сложные. Нелёгкое, одинокое существование восполнялось на пряжённым творчеством. Все крупные публикации Анненского жизни (1901-1906); сборник стихотворений (переводных) «Тихие вышли, однако, в его последние годы: драмы из древнегреческой песни» (1904); первый том переведённых и прокомментированных сочинений Еврипида (1906); собрание литературно-критических работ «Книга отражений» (1906), «Вторая книга отражений» (1909). И только после кончины поэта-новатора появилось первое издание его многообразной лирики «Кипарисовый ларец» (1910). Творческие искания. Анненский болезненно ощущал свою неслиянность с реальной действительностью, противоречивость человеческой души, краткость радужных моментов жизни. Поэто му его взгляд был прикован к мигу, к экспрессивно воспринятым подробностям окружающей действительности. Свои сложные вну тренние состояния поэт воплощал опосредованно через про явление или деталь внешнего мира (принцип «одухотворённой предметности»). Хочу понять, тоскою пожираем, Тот мир, тот миг с его миражным раем. Уж мига нет лишь мёртвый брезжит свет... А сад заглох... и дверь туда забита... И снег идёт... и чёрный силуэт Захолодел на зеркале гранита. Образ сада несёт в себе не только зимнюю печаль, но и ис ходный, природный свой смысл некогда цветущего чуда. Миро-ощущение одновременно и просветляется, и драматизируется («дверь забита»). Прозорливо сказал Н. Гумилёв об Анненском: «У него не чув ство рождает мысль, как это бывает у поэтов, а сама мысль креп-нет настолько, что становится чувством». Столь необычное каче ство определило оригинальное звучание всех, будто давным-дав но прочтённых тем. Среди них о тайнах творческого процесса. В «Третьем мучительном сонете» запечатлено вдохновение при создании стихов: Нет, им не суждены краса и просветленье; Я повторяю их на память в полусне, Они минуты праздного томленья, Перегоревшие на медленном огне. Но всё мне дорого туман их появленья, Их нарастание в тревожной тишине, Без плана, вспышками идущее сцепленье: Моё мучение и мой восторг оне. Кто знает, сколько раз без этого запоя, Труда кошмарного над грудою листов, Я духом пасть, увы! я плакать был готов, Среди неравного изнемогая боя; Но я люблю стихи и чувства нет святей: Так любит только мать, и лишь больных детей. Перед нами осмысление того, как рождается произведение. Но раздумье столь глубоко, что воистину исполнено трепетных эмоций. Передать их оттенки и помогают «прозаические» асco-циации творческого волнения с «перегоревшим на медленном огне», «праздным томлением», с «трудом кошмарным над гру-дою листов». В другом стихотворении с обречённой на пение шарманкой. Овеществление или даже олицетворение утончённых душевных состояний сообщает им самостоятельную силу, овладевающую человеком. Созерцание, скажем, плавных облаков по контрасту обостряет горькие предугадания, будто навеянные кем-то извне: А к утру кто-то нам, развеяв молча сны, Напомнил шёпотом, что мы обречены. Реально нерасчленимое поэт как бы разделяет на составные элементы, чтобы воспроизвести сложный духовный процесс. На-пример, противопоставлены функции мышления и речи: У раздумий беззвучны слова, Как искать их люблю в тишине я! Анненский нёс в себе трагические мироощущения, зыбкость, раздвоенность внутреннего состояния личности. Но страдальче-ским переживаниям находил соответствие в гармоническом цар-стве природы. Так выражено очень важное для Анненского стремление понять себя как часть громадного целого, всеедин-ства. Поэтому оригинальные поэтические ассоциации приобрета-ют в его стихах глубокий философский подтекст. Слёзы - «сами звёзды, но уставшие гореть», буран — «меж небом и землёй протянутые струны». А творчество слилось с таинствами Вселенной стихе так, как сказал Анненский о нём даре самой природы: Я не знаю, кто он, чей он. Знаю только, что не мой, Ночью был он мне навеян, Солнцем будет взят домой. Для Ахматовой поистине было родным ощущение ускользаю-щего мига и нетленного, дарованного свыше творчества, а также, по Анненскому, «полусвета полутьмы», «недосказанность пес ни и муки». Мастерство предметных ассоциаций, «вещных» кра сок во имя смелого вторжения в сокрытые сферы живой жизни было развито Гумилёвым и его современниками. Анненский про ложил новое русло в отечественной поэзии. Николай Степанович Гумилёв (1886-1921). Гумилёв прожил очень яркую, но короткую, насильственно жизнь. Обвинённый в антисоветском за-прерванную говоре, он был расстрелян. Погиб в твор-ческом расцвете всеми признанный Поэт. И только в 1987 г. стало возможным от-крыто сказать о его невиновности. Детство и юность. Будущий поэт ро-дился в семье кронштадтского корабель-ного врача. Учился в Царскосельской гим-куда был послан отец. Здесь в «Тифлисском листке» (1902) опу-назии. В 1900-1903 гг. жил в Грузии, бликовал своё первое стихотворение. По возвращении семьи про-должал обучение, закончив гимназию в 1906 г. А 1905 год стал годом издания первого сборника стихов Гумилёва - «Путь конк вистадоров». Для изучения французской литературы юноша поехал во Францию, но очень скоро покинул Сорбонну, направившись, не-смотря на запрет отца, в Африку. За первым посещением этой страны (1907) последовало в период 1908-1913 гг. ещё три, последнее - в составе организованной Гумилёвым этнографиче ской экспедиции (привёз много материалов для музея). Цель всех поездок была, однако, чисто творческого характера «В новой обстановке найти новые слова» (письмо В. Брюсову). В Первую мировую войну Гумилёв добровольцем ушёл на фронт, участвовал в самых ответственных операциях, за мужество был награждён двумя Георгиевскими крестами. В мае 1917 г. уехал по собственному желанию на Салоникскую (Греция) опе-рацию Антанты. На родину вернулся в холодный и голодный 1918 г. и сразу включился в напряжённую работу: преподаватель-скую, переводческую, редакторскую. Испытания, нередко смертельно опасные, Гумилёв всюду на-ходил себе сам, что не мешало, а, видимо, помогало расцвету ero удивительного таланта. После его первой книги последовали одна «Романтические цветы»; 1910 г. -за другой новые: 1908 г. «Жемчуга»; 1912 г. — «Чужое небо»; 1916 г. — «Колчан»; 1918 г. -«Костёр», «Фарфоровый павильон»; 1921 г. — «Шатёр», «Огнен-ный столп». Писал он прозу, драмы, вёл летопись поэзии, отзы вался на явления искусства других стран. Руководил «Цехом поэтов», акмеистической группой. Ранняя лирика. Редко многообразная деятельность имела единый нерв. В статье о «Второй книге отражений» Анненского поэт сказал о человеке, который «верит в своё право найти Зем-лю, где можно было бы жить». Такую «Землю» духовного бытия нашёл для себя Гумилёв. В своём художественном воображении он свободно переме-щался в пространстве и времени: Китай, Индия, вольные про-сторы океана; античный мир, рыцарская эпоха, век географиче-ских открытий... Рядом с лирическим героем, «мореплавателем и стрелком», в поэзии Гумилёва появилась героиня Муза Даль-них Странствий. Страстный мечтатель, он совершал путешествия и в небывалые земли грёз, фантазии. С ранних стихов Гумилёв утвердил исключительность своей мечты, спасающей от скуки обыденного существования. В «Ро-мантических цветах» была развита тема битвы за небывалую красоту. На этом пути лирический герой смело зовёт «смерть любую»: Я с нею буду биться до конца, И, может быть, рукою мертвеца Я лилию добуду голубую. Поклонение «сокровищам немыслимых фантазий» своеобраз но проявилось в двух стихотворениях (ранней лирической дило-гии): «Жираф», «Озеро Чад». «Озеро Чад» — это рассказ жены «могучего вождя», «дочери властительного Чада», обольстительной жрицы, о своей цветущей жизни на родной, прекрасной земле и угасании на севере, в Мар-селе. Образ женщины шевного здоровья, веры в силу любви. Унижения несчастной во одухотворённый символ красоты, ду-Франции исполнены многозначного смысла. Это обличение и пре ступлений европейцев против африканских народов, и моральной деградации жителей большого, равнодушного к человеку города, а главное - мучительная мысль о трагической обречённости естественной гармонии (Чада) под напором греховных побужде ний чуждых ей завоевателей. Развенчан их мнимый культ покло нения красоте, страстному чувству. Продуманно избрана форма исповеди обманутой дочери Чада. В своей искренности, не зная ограничений, она обнаруживает предельные унижения женщины в безнравственной, жаждущей наслаждений толпе. В стихотворении «Жираф» иная психологическая ситуация. Грустную, тоскующую возлюбленную лирический герой стремится успокоить «весёлыми сказками таинственных стран». Экзотика здесь воспринимается спасением от скуки городов. Вместе с тем в «Жирафе» своеобразно выражена авторская мечта. Она тесно связана с «цветными парусами корабля», «радостным птичьим полётом». Возникает нечто экзотично-прекрасное, подвижное, преодолевающее скудное земное существование, его отрыв от небесной высоты. Таков и есть идеал Гумилёва. «Жемчуга»: поиск страны грёз. Дальнейшим развитием роман-тической мечты отмечен сборник стихов «Жемчуга» (1910). В нём акцент поставлен на трудном поиске ценностей, таящихся вдали от человеческих глаз. Название сборника как бы свидетельствует о недостижимой стране грёз: «Куда не ступала людская нога, / Где в солнечных рощах живут великаны / И светят в прозрачной воде жемчуга». Вот почему усилен мотив тягостных испытаний. В стихотворении «Старый конквистадор» оттенены именно трагические лишения героя. Для того чтобы прославить несгиба-емую волю, незапятнанную честь: Как всегда, он дерзок и спокоен, И не знал ни ужаса, ни злости. Волнующее «чувство пути» (Блок) владеет Гумилёвым. Цель воспеть неостановимое стремление преследуется высокая к идеалу «неотцветшему саду»: Лучше слепое Ничто, Чем золотое Вчера! («В пути») Не случайно «Жемчуга» начинаются «Волшебной скрипкой», где дар музыки раскрыт как чудо творчества и как трагедия испы танни, приводящих к «славной» и «страшной» смерти скрипача. Гумилёв черпал элементы романтической образности в бесчис-ленных источниках: Библии, литературе разных эпох, мифологии, впитывая древнюю мудрость во имя прославления безоглядного движения своей души к Совершенству. Пожалуй, самое властное влияние на поэта оказывали реальные герои прошлого ственники. Неудивительно, что поэзия была овеяна романтикой кораблей, парусов, морей. путеше- В небольшом четырёхчастном цикле «Капитаны» (сб. «Жем-чуга») автор проникает в душевные дерзания своих кумиров, его интересуют прежде всего их личности. Каждое из стихотворений отмечено особым подходом к заветной теме. Сначала щедро выражено поклонение «быстрокрылым» кораб-лям и, главное, тем, кто их ведёт «меж базальтовых скал и жем-чужных». Здесь много образных находок, помогающих понять поведение капитанов на судне. Но всё подчинено освещению мужественных характеров: Ни один пред грозой не трепещет, Ни один не свернёт паруса. Отсюда - необходимость суровой власти над командой: «Или бунт на борту обнаружив, / Из-за пояса рвёт пистолет...» Бунт на корабле для Гумилёва одно из трагических испытаний в плава-нии. Строгая, чеканная интонация стихов выражает торжественное настроение, вызванное героями, вступившими на «дерзостный путь». Почти каждое четверостишие второй части цикла закончено восклицанием, потому что появляются реальные капитаны: Гон-зальво и Кук, Лаперуз и да Гама, Колумб, вплоть до «могучего и разнообразные переживания охватывают поэта: Улисса» Как странно, как сладко входить в ваши грёзы, Заветные ваши шептать имена. И вдруг догадаться, какие наркозы Когда-то рождала для вас глубина! Великие имена пробуждают мысль о «всех, кто дерзает, кто автора. Он лелеет надежду, что есть ещё «страны, куда не сту-хочет, кто ищет», т. е. прямую связь с творческими влечениями пала людская нога». Но мучительна реакция на это предположе. ние: «Как будто наш мир не открыт до конца!» Динамика раз вития чувств стремительна: от восхищения до горького разоча-рования. Ответом на сомнения становится стихотворение совершенно иного колорита, по-своему выражающее идеал движения вперёд. Рукой мастера написана чисто бытовая картина легкомысленных развлечений матросов на берегу. Приказ командира корабля дей ствует на них магически, пресекая «зов дурмана». Ясно просту пает своеобразная параллель с волей любого человека, обрёк-шего себя на самоиспепеляющий поиск. Даже тех областей, ко-торые: Для высшей силы, высшей доблести Они навек недостижимы. Поэтические открытия сборника «Огненный столп». После «Жемчугов» с 1912 по 1921 г. вышли в свет ещё шесть сборни-ков лирики. Каждый из них яркое, глубокое открытие утончён-ных сфер духовной жизни, творчества в том числе. Развитием этих мотивов насыщена посмертная книга Н. Гумилёва «Огненный столп», последняя, подготовленная им самим к изданию неза-долго до трагической гибели. Почти каждое произведение «Огненного столпа» воспринима-ется как жемчужина, своим словом художник творил это долго искомое им сокровище. Открывается «Огненный столп» стихотворением «Память». Первая строфа звучит грустным и глубоким обобщением: Только змеи сбрасывают кожи, Чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи, Мы меняем души, не тела. Начальные строки частично повторяются в конце (как бы опо-ясывая произведение), но уже с новым, горьким оттенком кости человеческого существования. крат- Заключённые в это «обрамление» 13 четверостиший охваты вают этапы жизни автора, смысл творчества художника, сущность общечеловеческой памяти и мечты о счастье. Образная мысле ёмкость стихотворения удивительна. Для исповеди поэта найдены столь точные и выразительные определения, которые сразу ста-новятся афоризмами. Скажем, ироническая оценка юности и мо лодости: «КОЛДОВСКой ребёнок», словом «останавливающий дождь», «коврик под ногами его мир». За чётко обозначенным фактом всегда ощущается некая внутренняя ёмкость. Награжде ние воина крестами — это одновременно и его свыше вдохнов-лённое душевное прозрение: «святой Георгий тронул дважды пулею нетронутую грудь». Поэтому (будто неожиданно) раздум-чивая интонация исповеди пресекается торжественным признани-ем высшего назначения поэзии: Я - угрюмый и упрямый зодчий Храма, восстающего во мгле; Я возревновал о славе Отчей, Как на небесах и на земле. Нигде ранее в стихах Гумилёв не писал так ясно о своём служении человеку и человечеству. «Огненный столп» пронизан идеей возрождения мира. «Посредине странствия земного» (так сначала хотел назвать автор книгу) открывается эта нетленная, божественная Истина. С её высоты печально и критично расце-нивается даже внутренний человеческий опыт (триптих «Душа и тело»), «мёртвые слова», «скудные пределы естества» («Сло-во»). Поэт ищет в сочетаниях реального и фантасмагорического выражение подлинного духовного подъёма в любви («Лес», «Кан-цона вторая», «Слонёнок»). «влюблён-несовместимы с со-«Шестое чувство» (воспринимаемое сейчас как символ твор-ческого поиска эпохи), может быть, более других стихотворений восхищает высшим откровением, донесённым в сочно-предметных образах. Исходные представления всем давно знакомы (отсюда лирическое «мы»). Привычные для каждого ценности ное вино» (вино любви), «добрый хлеб» кровенными (но тоже любому известными) переживаниями: «ро-зовой зари над холодеющими небесами», «бессмертных стихов». Грустно звучит мотив ограниченности человеческих возможностей. В подтексте стихов возникает мечта о «шестом чувстве», способ-ном «исправить» природу человека. Эта надежда укрепляется свойственным любому живому существу интуитивным предощуще нием внутреннего перелома. и подсказывает веру в близкое преображение: Поистине нет границ для поэтического зрения Гумилёва. Оно Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства. Игорь Северянин (И. В. Лотарёв; 1887-1941). Ранние годы жизни и творчества, Отец поэта был военным инженером, из мещан; мать из дворянского сословия (в отдалённом родстве с Н. М. Карамзи ным). Первые девять лет будущий поэт провёл в Петербурге, после разрыва ро дителей жил у тётки и дяди в их имении в Новгородской губернии. Четыре года учился в Череповецком реальном училище, чем и ограничилось официальное образо-вание. Ненадолго уезжал с отцом на Дальний Восток, возвратил-ся к матери. С 1904 г. юноша начал свой нелёгкий путь в литера туру. Печатался в скромных периодических изданиях, читал стихи в аудиториях студентам, в залах разных обществ, выпускал не-большие брошюры, рассылая их по редакциям. Признание не при-ходило. Лишь в 1909 г. гневный отзыв Л. Толстого на содержание одной из подборок произведений И. Северянина сделал это имя печально известным, и журналы стали печатать молодого автора. В 1911 г. он создал группу эгофутуристов. В 1914 г. принял участие в «Олимпиаде футуристов». Поэтическое своеобразие. После выхода в 1913 г. сборника «Громокипящий кубок» (переиздавался до 1915 г. 9 раз) входит в большую литературу. За первой книгой последовали другие книги поэзии: «Златолира» (1914), «Ананасы в шампанском» (1915), «Victoria Regia» (1915), «Поэзоантракт» (1915), «Тост без-ответный» (1916). В эти годы И. Северянин стал модным «пев-цом», но оценил это трезво, назвав «двусмысленной славой». Поиски новых поэтических форм (важная часть эстетической про-граммы) у И. Северянина тесно увязаны с городскими реалиями: Теперь повсюду дирижабли Летят, пропеллером ворча, И ассонансы, точно сабли, Рубнули рифму сгоряча. Остроумно выражено неприятие мещанской действительности: «Блеск и звон карьеры рубль, / А паспорт разума диплом». Эти мотивы сближали И. Северянина с кубофутуристами. Од нако сущностью своего творчества он считал собственную фантазию «мои капризы, мои волшебные сюрпризы». Акцент был поставлен на «эго», т. е. «Я» поэта. Отсюда пролилась струя его самовозвеличивания: «Я гений Северянин»; «Я выполнил свою задачу, литературу покорив», что и вызвало многие наре кания современников. Слово «гений» относилось, однако, не столько к личности автора, который ощущал и свою слабость («Я одинок в своей задаче...»), сколько к нему как носителю «вселенской души». Главный поиск - поиск естественной красоты: «Иду в при роду, как в обитель». Поэтому жизнь раскрыта им как «сиренью упованье», «гимн жасминовым ночам», единенье с «весенней яблоней в нетающем снегу». Лирический герой испытывает никому неведомое: «Влекусь рекой, цвету сиренью, / Пылаю солнцем, льюсь луной...» А при-рода дарует ему свою тайну. Фиалка говорит: Возьми в ладони меня, как в латы, Моей фиолью святи мечты. «Вселенская поэма» творчества обращена к вечному взаимо-устремлению земли и неба: «нет равной любви на планете». Ина-че говоря, к природной гармонии. Идеал вполне узнаваем по стихам других поэтов. Но И. Северянин воплощает его средства-ми неповторимых соцветий: «янтарно-алых», «лазурно-крыла-тых», «померанцевых лучей». Яркие неологизмы приоткрывают таинственные состояния земного мира: «лес драприт стволы», «снежеет нежно», «кружевеет лес», «всюду майно». Донесён неслышимый звук: «журчали ландыши в сырой траве» (форма цветка вызывает иллюзию звука). Не любовь, нежность, страсть выражает лирика И. Северянина, а «чувства без названия», рождённые изощрённым зрением и слухом. «Мне хочется вас грёзами исполнить», писал поэт. И сам, «смут но понимая тайну скал и звёзд», был «несказуемой грёзой оснян». «Грёзовое царство» отделяет от скучной действительности. И. Северянин среди «детей злого века» ощущает свой ум в «извивах, всё сердце в воплях». В столь мучительном положении рождается защитная реакция дию жизни превратить в грёзо-фарс». Так развивается вторая ирония, позволяющая «траrе линия лирики И. Северянина бесчисленные вещные символы глупости и пошлости: «качалка грёзэрки» тазий дамы; излюбленный цветок превращается в «мороженое из знак досужих фан-сирени» «за полпорции десять копеек». Происходят странные смещения под «шампанский полонез». Созревает порочное же лание обывателей «околдовать природу и перепутать путь». И. Северянин пародирует «утончённый язык» «эстетов» и свой собственный стиль: «кострят экстазы», «струнят глаза», «захохо-тала я жемчужно». Скорее всего, именно саркастическое лжево-спевание приняла за чистую монету недалёкая публика. Для поэта нетленным оставался романтический идеал: «зажечь-ся, засиять и устремиться к маю». Вот почему он выразил мечту: Моя душа взойдёт, как солнце, Тому, кто мыслит и скорбит. С 1918 г. И. Северянин постоянно жил в Эстонии. После её отделения в 1921 г. от России принял эстонское гражданство. 1. по этому тексту нужно сделать таблицу:поэт, биография, творчество. Кратко.