Хорошо, разберу по одному. Каждый — целиком, отдельно.

«Поэт» (1838)

О чём. Это стихотворение о назначении поэта и поэзии, построенное на одном развёрнутом сравнении: поэт — это кинжал.

Идея. Поэзия — оружие, а не украшение. Поэт обязан служить — правде, народу, высокому делу, — а не развлекать гостиные. Беда нашего времени в том, что поэт сам забыл об этом.

Композиция — две части, и они спорят друг с другом:

1. Кинжал боевой. Он «блистает отделкой золотой», клинок «надёжный, без порока», он «наезднику в горах служил много лет», пробивал кольчуги. Оружие честно работало — вот его настоящая жизнь.
2. Кинжал-игрушка. Тот же клинок теперь «блещет на стене» — это уже не оружие, а вещь для украшения.
3. Перенос на поэта — ключевая строфа: «В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, / Своё утратил назначенье, / На злато променяв ту власть, которой свет / Внимал в немом благоговенье?»
4. Воспоминание о былом — раньше стих был нужен: он «воспламенял бойца для битвы», был «как фимиам в часы молитвы», звучал «как колокол на башне вечевой / Во дни торжеств и бед народных». Стих был голосом народа, а не развлечением.
5. Финал — призыв. Автор не просто грустит, он требует: поэт должен проснуться и вернуться к своему делу.

Как это сделано. Антитеза пронизывает всё: бой — гостиная, кольчуга — стена, назначение — забава, золото боевое — золото как украшение. Отсюда резкие эпитеты: «изнеженный век», «ветхая краса», «бесславный и безвредный». Стих торжественный, «шестистопный ямб с цезурой» — длинная строка звучит как речь оратора. Риторические вопросы и восклицания превращают монолог в обвинение и приказ.

Вывод. Стихотворение утверждает, что у поэзии есть долг. Пока поэт пишет для «блесток и обманов», он — украшение на стене. Смысл в том, чтобы вернуть стиху его оружие.

«Пророк» (1841)

О чём. О судьбе пророка среди людей: он несёт им правду и любовь, а они его гонят.

Идея. Мир не принимает тех, кто говорит от имени высшей правды. Дар — это не слава, а изгнание: за право видеть истину платят одиночеством.

Важный контекст (одна фраза). Это продолжение пушкинского «Пророка»: у Пушкина пророк только получает дар и идёт к людям, у Лермонтова он уже пришёл — и был отвергнут. Спор с учителем, а не подражание.

Композиция — шесть четверостиший, путь от дара к изгнанию:

1. Дар. «С тех пор как вечный судия / Мне дал всеведенье пророка, / В очах людей читаю я / Страницы злобы и порока». Он видит людей насквозь — и это первое, что делает его чужим.
2. Проповедь и отпор. Он «провозглашать стал любви и правды чистые ученья» — а в ответ «в меня все ближние мои / Бросали бешено каменья». Свои же оказываются палачами.
3. Уход. «Посыпал пеплом я главу, / Из городов бежал я нищий» — жест скорби и добровольное изгнание.
4. Пустыня. Здесь он наконец не один: «Мне тварь покорна там земная; / И звёзды слушают меня». Природа понимает пророка — люди нет.
5. Возвращение в город. Поэт всё равно приходит: «Когда же через шумный град / Я пробираюсь торопливо…»
6. Приговор толпы. Не автор говорит о нём — говорят «старцы» детям: «Смотрите: вот пример для вас! / Он горд был, не ужился с нами: / Глупец, хотел уверить нас, / Что бог гласит его устами!» И дальше — про «угрюм, и худ, и бледен», «наг и беден», «как презирают все его».

Как это сделано.

• Библейский, высокий слог — «вечный судия», «всеведенье», «завет предвечного», «главу», «устами», «тварь». Речь звучит как Писание, потому что и разговор идёт о пророке.
• Метафора — «в очах людей читаю я страницы злобы и порока»: люди как раскрытая книга, и это объясняет, почему их нельзя не знать.
• Олицетворение — «звёзды слушают меня, лучами радостно играя»: единственное место, где пророка слышат.
• Антитеза — пустыня / шумный град, природа / люди, «радостно» / «бешено».
• Ирония в финале — «с улыбкою самолюбивой» старцы учат детей презирать. Последнее слово не за пророком, а за толпой, и это самое горькое в стихотворении.
• Метр — четырёхстопный ямб, перекрёстная рифма: ровное, сдержанное звучание, без крика.

Вывод. Пророк не наказан за гордость — он наказан за правду. Толпа видит в нём не посланца, а «глупца», который «не ужился с нами». Итог трагический: дар даёт зрение, но не даёт понимания.

Если по программе нужен пушкинский «Пророк» (его чаще и задают), скажи — разберу его так же отдельно.

Хорошо, короче — но по каждому отдельно.

«Поэт» (1838)

Тема: назначение поэта и поэзии. Идея: поэзия — оружие, а не украшение; поэт обязан служить, но сам забыл об этом.

Стихотворение держится на одном сравнении — поэт как кинжал:

1. Кинжал в бою — «надёжный, без порока», служил наезднику, пробивал кольчуги.
2. Кинжал на стене — тот же клинок стал игрушкой, «блещет» как украшение.
3. Перенос на поэта — «Своё утратил назначенье, / На злато променяв ту власть…».
4. Былое — стих «воспламенял бойца для битвы», звучал «как колокол на башне вечевой».
5. Финал — призыв проснуться.

Средства: антитеза (бой — гостиная, назначение — забава), эпитеты «изнеженный век», «ветхая краса», риторические вопросы и восклицания; длинный торжественный ямб.

Вывод: у поэзии есть долг; пока поэт пишет для забав, он — украшение на стене.

«Пророк» (1841)

Тема: судьба пророка среди людей. Идея: мир не принимает того, кто говорит правду; за дар платят одиночеством.

Это ответ на пушкинского «Пророка»: у Пушкина пророк только идёт к людям, у Лермонтова он уже пришёл — и отвергнут.

Композиция:

1. Дар — «Мне дал всеведенье пророка»: он видит «страницы злобы и порока» в людях.
2. Проповедь и отпор — «Бросали бешено каменья».
3. Уход — «Из городов бежал я нищий».
4. Пустыня — «звёзды слушают меня»: природа понимает, люди нет.
5. Возвращение в город и приговор толпы: «Глупец, хотел уверить нас, / Что бог гласит его устами!»

Средства: высокий библейский слог («вечный судия», «устами», «тварь»), метафора «в очах людей читаю я страницы…», олицетворение звёзд, антитеза пустыня — град, ирония в финале.

Вывод: пророк наказан не за гордость, а за правду — дар даёт зрение, но не понимание.

Хорошо. Два отдельных, связных разбора — без рубрик и огрызков, как обычно пишут в работе.

М. Ю. Лермонтов. «Поэт» (1838)

Стихотворение написано в 1838 году, вскоре после гибели Пушкина, и продолжает тему «Смерти поэта»: Лермонтова волнует не только участь отдельного человека, но и судьба поэзии вообще. Тема «Поэта» — назначение поэта и поэзии, идея — поэзия есть оружие и служение, а не украшение и забава.

Всё стихотворение построено на одном развёрнутом сравнении: поэт — кинжал. Первая часть рисует кинжал боевой: он «блистает отделкой золотой», клинок его «надёжный, без порока», он «наезднику в горах служил много лет» и пробивал кольчуги. Это оружие, у которого есть честное дело. Вторая часть показывает тот же клинок в ином положении: он «блещет на стене» и стал игрушкой. Внешне он всё тот же, но назначение утрачено — и именно это страшно.

От кинжала автор переходит к поэту, и переход звучит как обвинение: «В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, / Своё утратил назначенье, / На злато променяв ту власть, которой свет / Внимал в немом благоговенье?» Разговор идёт не о лени, а об измене: поэт променял силу слова на «золото» — на внимание публики, на успех в гостиной. Дальше Лермонтов вспоминает, чем стих был раньше: он «воспламенял бойца для битвы», был «как фимиам в часы молитвы», звучал «как колокол на башне вечевой / Во дни торжеств и бед народных». Колокол и вече — образы не случайные: они говорят, что поэзия была голосом народа, а не личным украшением. Поэтому финал — не жалоба, а требование: поэт должен проснуться и вернуть себе своё дело.

Средства подчинены главной мысли. Антитеза пронизывает всё стихотворение: бой — гостиная, кольчуга — стена, назначение — забава, золото боевое — золото как украшение. Эпитеты резкие и оценочные: «век изнеженный», «ветхая краса», «бесславный и безвредный». Риторические вопросы и восклицания делают монолог похожим на речь оратора, а торжественный шестистопный ямб с цезурой замедляет строку и придаёт ей весомость.

Вывод: «Поэт» — не грустное размышление, а призыв. Лермонтов утверждает, что у поэзии есть долг, и пока стих служит развлечению, он остаётся блестящей игрушкой на стене.

М. Ю. Лермонтов. «Пророк» (1841)

«Пророк» — одно из последних стихотворений Лермонтова, написанное в 1841 году, и оно прямо связано с пушкинским «Пророком». У Пушкина пророк только получает дар и идёт к людям; у Лермонтова он уже пришёл — и был отвергнут. Это не подражание, а спор: Лермонтов показывает, что бывает с пророком после того, как он явился к людям. Тема — судьба поэта-пророка в мире, идея — правда не принимается толпой, и за дар платят одиночеством.

Композиция — путь от дара к изгнанию и снова к людям. Сначала пророк говорит о даре: «С тех пор как вечный судия / Мне дал всеведенье пророка, / В очах людей читаю я / Страницы злобы и порока». Уже здесь трагедия: он видит людей насквозь, а значит, не может быть с ними на равных. Потом он начинает проповедовать — «провозглашать стал любви и правды чистые ученья», — и получает ответ: «в меня все ближние мои / Бросали бешено каменья». Важно, что бросают не враги, а «ближние». За этим следует уход: «Посыпал пеплом я главу, / Из городов бежал я нищий». В пустыне пророк наконец не один: «Мне тварь покорна там земная; / И звёзды слушают меня, / Лучами радостно играя». Природа понимает его — люди нет. Но он всё равно возвращается: «Когда же через шумный град / Я пробираюсь торопливо…» — и здесь звучит последнее слово, причём не его, а толпы. Старцы говорят детям: «Смотрите: вот пример для вас! / Он горд был, не ужился с нами: / Глупец, хотел уверить нас, / Что бог гласит его устами!» Дальше они учат презирать его — «наг и беден», «угрюм, и худ, и бледен». Стихотворение заканчивается не голосом пророка, а злорадной улыбкой толпы, и в этом самая горькая его точка.

Стиль здесь особый — высокий, библейский: «вечный судия», «всеведенье», «завет предвечного», «главу», «устами», «тварь». Речь звучит как Писание, потому что и разговор идёт о пророке. Метафора «в очах людей читаю я страницы злобы и порока» превращает людей в раскрытую книгу — и объясняет, почему пророк не может не знать о них правды. Олицетворение звёзд создаёт единственный тёплый образ стихотворения. Антитеза «пустыня — шумный град», «радостно — бешено» держит напряжение, а ирония финала («с улыбкою самолюбивой») показывает, кто на самом деле победил. Написано четырёхстопным ямбом с перекрёстной рифмой — ровно и сдержанно, без крика, что делает трагедию ещё тише.

Вывод: лермонтовский пророк наказан не за гордость, а за правду. Дар даёт ему зрение, но не даёт понимания, и мир отвечает на любовь и правду камнями.

Тут важная путаница, и её лучше сразу снять — на сочинении за такое снижают.

Те стихи, которые я разобрал, — лермонтовские. «Поэт» (1838) — тот, где поэт сравнивается с кинжалом: «В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, / Своё утратил назначенье…». «Пророк» (1841) — «С тех пор как вечный судия / Мне дал всеведенье пророка…». Это Лермонтов, и второй стих — его ответ на пушкинского «Пророка».

Но у Пушкина действительно есть стихи с такими же названиями, и их тоже проходят:

• «Пророк» (1826) — «Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я влачился…», встреча с шестикрылым серафимом, «Восстань, пророк, и виждь, и внемли…». Здесь пророк только получает дар и идёт к людям.
• «Поэт» (1827) — «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон…». Здесь поэт — обычный человек среди людей, пока его не позовёт вдохновение.

Различить просто: если в стихе есть кинжал или «вечный судия» — это Лермонтов; если серафим и «духовной жаждою томим» — Пушкин.

Так что разобрать: пушкинские «Пророк» (1826) и «Поэт» (1827) — или тебе как раз лермонтовские и нужны были?

Хорошо. Путаницу сняли — разбираю пушкинские.

А. С. Пушкин. «Пророк» (1826)

Стихотворение написано в 1826 году, вскоре после казни декабристов, по дороге из Михайловского в Москву, и в основе его — библейский сюжет: шестая глава Книги пророка Исаии, где серафим очищает уста пророка горящим углём. Тема стихотворения — назначение поэта, идея — поэзия есть дар свыше и служение, а не занятие для удовольствия.

Сюжет разворачивается как преображение человека. Сначала он просто путник: «Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я влачился». Жажда здесь не телесная, а духовная — ему мало того, что есть. На перепутье является шестикрылый серафим, и дальше идёт цепочка превращений: герою дают зрение («Отверзлись вещие зеницы, / Как у испуганной орлицы»), слух (он слышит «неба содроганье», полёт ангелов, ход морских гадов и рост лозы), язык (вместо «празднословного и лукавого» — «жало мудрыя змия») и сердце (трепетное вынимают, а вместо него вкладывают «уголь, пылающий огнём»). Каждый шаг — отказ от прежнего, человеческого, ради нового. Кульминация — «Как труп в пустыне я лежал»: прежний человек должен умереть, иначе пророк не родится. И только тогда звучит голос Бога: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею моей, / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей».

Финальная строка — ключ ко всему стихотворению. «Глаголом жги»: слово — не украшение и не развлечение, а огонь, оно должно действовать, а не ласкать слух. И заметь: дар даётся не для славы — пророка посылают «обходя моря и земли», то есть на труд и, скорее всего, на страдание.

Средства работают на высокий, торжественный строй. Язык намеренно архаичен и славянизирован: «зеницы», «десница», «виждь», «внемли», «глас», «глагол» — так речь звучит как Писание, потому что и речь идёт о божественном. Метафоры («духовной жаждою томим», «глаголом жги сердца людей»), сравнения («как труп в пустыне я лежал», «как у испуганной орлицы»), гипербола в описании слуха и повторяющееся «И» в начале строк создают ощущение необратимого, торжественного хода событий. Написан четырёхстопным ямбом.

Вывод: пушкинский пророк — избранник, который получает дар ценой собственной прежней жизни. Поэзия для Пушкина — высокая миссия, а назначение поэта — словом будить и жечь сердца людей.

А. С. Пушкин. «Поэт» (1827)

Написано в 1827 году и связано с «Пророком» по мысли, но с другой стороны: там показан момент избрания, здесь — обычная жизнь поэта и то, как в неё входит вдохновение. Тема — двойственность поэта, природа творчества; идея — поэт становится поэтом не всегда, а лишь когда его призовёт вдохновение, и тогда он свободен и одинок.

Композиция строится на резкой антитезе, и это главное в стихотворении. Первая часть — поэт до призвания: «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон, / В заботах суетного света / Он малодушно погружён». Он живёт как все: «Молчит его святая лира; / Душа вкушает хладный сон», и — самое сильное признание — «И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он». Пушкин не льстит поэту: вне творчества он слаб, обыденен, подвержен суете.

Вторая часть — момент преображения, и она начинается с «Но»: «Но лишь божественный глагол / До слуха чуткого коснётся, / Душа поэта встрепенётся, / Как пробудившийся орёл». Дальше он уже чужой среди людей: «Тоскует он в забавах мира, / Людской чуждается молвы, / К ногам народного кумира / Не клонит гордой головы». И уходит — «дикий и суровый», «на берега пустынных волн, / В широкошумные дубровы». Обрати внимание: уходит он не к людям, а от них, в природу и уединение. Здесь нет призыва «глаголом жги» — здесь ещё только пробуждение дара.

Средства подчёркивают этот перелом. Антитеза пронизывает всё: сон — пробуждение, «ничтожней он» — «гордой головы», суетный свет — пустынные волны. Сравнение с орлом говорит о силе и свободе, эпитеты высокие: «священная жертва», «святая лира», «божественный глагол», «широкошумные дубровы». Стих четырёхстопный ямб, как и в «Пророке», но звучит спокойнее, без библейского грохота.

Вывод: у Пушкина поэт — человек с двойной природой. В обычной жизни он может быть самым обыкновенным и слабым, но вдохновение делает его свободным, гордым и одиноким. Настоящее творчество требует уединения и не терпит «народного кумира».

Если нужно, могу добавить сравнение двух стихотворений между собой — их часто дают именно в паре.

Хорошо, короче.

А. С. Пушкин. «Пророк» (1826)

Написано в 1826 году, после казни декабристов; в основе — библейский сюжет из Книги пророка Исаии, где серафим очищает уста пророка горящим углём. Тема — назначение поэта, идея — поэзия есть дар свыше и служение, а не занятие для удовольствия.

Сюжет — преображение человека. Сначала он просто путник: «Духовной жаждою томим, / В пустыне мрачной я влачился» — ему мало того, что есть. На перепутье является шестикрылый серафим, и дальше идёт цепочка перемен: герой получает зрение («отверзлись вещие зеницы»), слух (слышит «неба содроганье», полёт ангелов, рост лозы), язык (вместо «празднословного и лукавого» — «жало мудрыя змия») и сердце (трепетное вынимают, вкладывают «уголь, пылающий огнём»). Каждый шаг — отказ от прежнего, человеческого. Кульминация — «Как труп в пустыне я лежал»: прежний человек должен умереть, иначе пророк не родится. И тогда звучит голос Бога: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею моей, / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей».

Финальная строка — ключ ко всему. «Глаголом жги»: слово — не украшение, а огонь, оно должно действовать. И дар даётся не для славы — пророка посылают в путь, на труд и, скорее всего, на страдание.

Средства работают на высокий строй. Язык намеренно архаичен: «зеницы», «десница», «виждь», «внемли», «глас», «глагол» — речь звучит как Писание, потому что и речь о божественном. Метафоры («духовной жаждою томим», «глаголом жги сердца людей»), сравнения («как труп в пустыне я лежал»), повторяющееся «И» в начале строк создают ощущение необратимого, торжественного хода событий. Четырёхстопный ямб.

Вывод: пушкинский пророк — избранник, получающий дар ценой собственной прежней жизни. Назначение поэта — словом будить и жечь сердца людей.

А. С. Пушкин. «Поэт» (1827)

Написано в 1827 году; с «Пророком» связано по мысли, но с другой стороны: там показан момент избрания, здесь — обычная жизнь поэта и то, как в неё входит вдохновение. Тема — двойственность поэта, идея — поэт становится поэтом лишь тогда, когда его призовёт вдохновение, и тогда он свободен и одинок.

Главное здесь — резкая антитеза. Первая часть — поэт до призвания: «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон, / В заботах суетного света / Он малодушно погружён». Он живёт как все: «Молчит его святая лира», и — самое сильное признание — «И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он». Пушкин не льстит поэту: вне творчества он слаб и обыденен.

Вторая часть начинается с «Но»: «Но лишь божественный глагол / До слуха чуткого коснётся, / Душа поэта встрепенётся, / Как пробудившийся орёл». Дальше он уже чужой среди людей: «Тоскует он в забавах мира, / Людской чуждается молвы, / К ногам народного кумира / Не клонит гордой головы». И уходит — «дикий и суровый», «на берега пустынных волн, / В широкошумные дубровы». Важно: уходит не к людям, а от них, в природу и уединение.

Средства подчёркивают перелом. Антитеза пронизывает всё: сон — пробуждение, «ничтожней он» — «гордой головы», суетный свет — пустынные волны. Сравнение с орлом говорит о силе и свободе, эпитеты высокие: «священная жертва», «святая лира», «божественный глагол». Стих четырёхстопный ямб, но звучит спокойнее, без библейского грохота.

Вывод: у Пушкина поэт — человек с двойной природой. В обычной жизни он может быть самым обыкновенным, но вдохновение делает его свободным, гордым и одиноким. Творчество требует уединения и не терпит «народного кумира».