сделай по этому план

[обрезано] время вбежала к ним с радостным криком татарка. «Спасе- ны, спа́сены!» — кричала она, не помня себя. — Наши вошли в го- род, привезли хлеба, пшена, муки и связанных запорожцев». Но не слышал никто из них, какие «наши» вошли в город, что привезли с собою и каких связали запорожцев. <…> И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше ни Запорожья, ни отцовских хуторов своих, ни церкви Божьей! Украине не видать тоже храбрейшего из своих детей, взяв- шихся защищать её. Вырвет старый Тарас седой клок волос из сво- ей чурприны и проклянёт и день, и час, в который породил на по- зор себе такого сына.

VII

Шум и движение происходили в запорожском таборе. Сначала ни- кто не мог дать верного ответа, как случилось, что войска прошли в город. Потом уже оказалось, что весь Переяславский курень, рас- положившийся перед боковыми городскими воротами, был пьян мерт- вецки; стало быть, дивиться нечего, что половина была перебита, а другая перевязана прежде, чем все могли узнать, в чём дело. По- камест ближние курени, разбуженные шумом, успели схватиться за

123 ¹ Оско́рь — серебристый тополь. ² Чупры́на — чуб, хохол на голове.

оружие, войско уже уходило в ворота, и последние ряды отстрели- вались от устремившихся на них в беспорядке сонных и полупья- ных запорожцев. Кошевой дал приказ собраться всем, и, когда все стали в круг и [неразборчиво], снявши шапки, он сказал: — Так что, панове братство, случилось в эту ночь. Вот до че- го довёл хмель! Вот какое поруганье оказал нам неприятель! У нас видно, уже такое заведение: коли позволили удвоить порцию, так вы готовы тянуть его, что враг Христова воинства не только снимет с вас шаровары, но в самое лицо вам начихает, так вы того не услы- шите. Козаки все стояли, понурив головы, зная вину; один только не- майковский куренной атаман Кукубенко отозвался. — Постой, батька! — сказал он, — хоть оно и не в законе, что- бы сказать какое возражение, когда говорит кошевой перед лицом всего войска, да дело не так было, так нужно сказать. Ты не совсем справедливо попрекнул всё христианское войско. Козаки были бы по- винны и достойны смерти, если бы напились в походе, на войне, на трудной, тяжкой работе. Но мы сидели без дела, маячились попусту перед городом. Ни поста, ни другого христианского воздержания не было: как же может статься, чтобы на безделье не напился человек? Треха тут нет. А мы вот лучше покажем им, что такое нападать на безвинных людей. Прежде били добре, а уж теперь побьём так, что и пят не унесут домой. Речь куренного атамана понравилась козакам. Они приподняли уже совсем было понурившиеся головы, и многие одобрительно кивнули головой, примолвивши: — Добре сказал Кукубенко! А Тарас Бульба, стоявший недалеко от кошевого, сказал: — А что, кошевой, видно, Кукубенко правду сказал? Что ты ска- жешь на это? — А что скажу? Скажу: блажен и отец, родивший такого сына! Ещё не большая мудрость сказать укорительное слово, но бо́льшая мудрость сказать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободрило бы его, придало бы духу ему, как шпоры прида- ют духу коню, освежённому водопоем. Я сам хотел вам сказать по- том утешительное слово, да Кукубенко догадался прежде. — Добре сказал и кошевой! — отозвалось в рядах запорожцев. — Добре слово! — повторили другие. И самые седые, стоявшие, как сизые голуби, и те кивнули головою и, моргнувши седым усом, тихо сказали:

124

— Добре сказанное слово! — Слушайте же, панове! — продолжал кошевой. — Брать кре- пость, карабкаться и подкапываться, как делают чужеземные, немец- кие мастера — пусть её враг прикинется! — и неприлично и не к лицу такому делу. А судя по тому, что есть, неприятель вошёл в город [неразборчиво] запасом; телег что-то было с ним немного. Народ в горо- де голодный; стало быть, всё съест духом, да и коням тоже [обрезано] [обрезано] лошади [неразборчиво] [обрезано] копыта [неразборчиво] [обрезано] ксендзы-то их гораздо на од-[обрезано] ном [неразборчиво] словом, уже на три кучи и становись на три дороги перед тремя воро- тами. Перед главными воротами пять куреней, перед другими по три куреня. Дядькивский и Корсунский курень на засаду! Полковник Та- рас с полком на засаду! Тытаревский и Тымошевский курень на за- саду! А Чуб[неразборчиво] боковой засаде! Щербиновский и Стебликивский верх- ний — с правого боку! Да выбирайтесь из ряду, молодцы, которые по- остались на слово, задирать неприятеля! У ляха пустоголовая натура: брани не вытерпит; и, может быть, сегодня же все они выйдут из го- рода. Куренные атаманы, перегляди всякий курень свой: у кого недо- стаёт, пополни его останками Переяславского. <…> Так распоряжал кошевой, и все поклонились ему в пояс и, не на- девая шапок, отправились по своим возам и таборам, и, когда уже со- всем далеко отошли, тогда только надели шапки. Все начали снаря- жаться: пробовали сабли и палаши, насыпали порох из мешков в по- роховницы, откатывали и становили возы и выбирали коней. Уходя к своему полку, Тарас думал и не мог придумать, куда девался Ан- дрий, полонили ли его вместе с другими и связали сонного? Только нет, не таков Андрий, чтобы отдаться живым в плен. Между убиты- ми козаками тоже не было его видно. Задумался крепко Тарас и шёл перед полком. <…> Наконец повёл он свой полк в засаду и скрылся с ним за лесом, который один был не выжжен ещё козаками. А запорожцы, и пешие, и конные, выступали на три дороги к трём воротам... В городе услы- шали козацкое движение. Все высыпали на вал, и предстала перед козаками живая картина: польские витязи¹, один другого красивей, стояли на валу. Медные шапки сияли, как солнца, оперённые белы- ми, как лебедь, перьями. На других были лёгкие шапочки, розовые и голубые, с перегнутыми набекрень верхами; кафтаны с откидными

¹ Витязь — здесь: воин.

125