Краткий пересказ

И. А. Гончаров. «Мильон терзаний» Критический этюд (в сокращении)

Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе. <...> Она, как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валяются, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед. <...> Главная роль, конечно, — роль Чацкого, без которого не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов. <...>

1 Чацкого связывают с Грибоедовым некоторые общие ощущения: автор «Горя от ума», так же как его герой, переживал драматический разлад между мечтательностью и скептицизмом; он говорил о себе, что чувствует себя гонимым человеком, которого не понимают окружающие, что мечтает о том, «где бы найти уголок для уединения». Вместе с тем Грибоедов сделал ощутимые попытки представить Чацкого самостоятельным лицом, а не рупором автора, наделив героя чертами, свойственными его знакомым. Однако в целом дистанция, разделяющая Грибоедова и Чацкого, невелика. Так, избавление от мечтательства и преодоление его — это душевный путь не только Чацкого, но и создателя его образа.

Можно было бы подумать, что Грибоедов, как отеческий любимец своего героя, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умён, а все прочие около него не умны. Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умён. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом — это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остёр». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль... <...> «Он славно пишет, переводит», говорит о нём Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал, живал в деревне, в Москве, в Петербурге, учился, читал, принимался, как видно, за труд; был в сношениях с министрами и разошёлся — не трудно догадаться, почему: Служить бы рад, прислуживаться тошно, — намекает он сам. <...> Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздражённого какой-то ложью в её поступках, которую он и бьётся разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к тем раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом — роль, для которой и родилась вся комедия. <...> Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет; ему и теперь досадно, что он вместо неё нашёл одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» — задумывается он, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нём «ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемен мест», — и мучается её холодностью. <...> Молчалин после сцены в сенях не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдёрнута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. <...> В этом, до сих пор согласном, хоре иные голоса, ещё смелее вчера, смолкнут или раздадутся другие и «за» и «против». <...> Нужен был только взрыв, бой, и он завязался, упорный и горячий — в один день, в одном доме, но последствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашёл «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на затхлую почву живой водой — увёз с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких — терзаний от всего: от «ума», а ещё более от оскорблённого чувства. <...>

Чацкий — терзаний от всего: от «ума», а ещё более от оскорблённого чувства. <...> Роль Чацкого неизменна. <...> Он очень [неразборчиво] не им, а уже начатым веком. <...> Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей. Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и — всегда жертва. Его идеал «свободной жизни» определён: это — свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода — «вверить науки ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрасным», — свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, — и ряд дальнейших подобных шагов к свободе — от невзгод... <...> Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается целый ряд новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и вмешивается в толпу. Около него группируются и играют, каждый свою роль, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, ряд живых сцен, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевающих в нескольких словах разыграться в законченное действие. <...> Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и по старой дружбе в толпе опять идёт к Софье...

надеясь хотя на простое сочувствие. Он поверяет ей своё душевное состояние: Да, мочи нет: мильон терзаний Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний, А пуще голове от всяких пустяков! Душа здесь у меня каким-то горем сжата! — говорит он. <...> Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истощила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», и расстройство обнаружилось в нём так заметно, что около него... <...> Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе — и наносит удар всем, — но не хватило у него мощи против соединённого врага. Он впадает в преувеличение, почти в нетрезвость речи, и подозревает в мнении гостей расшумевшейся Софьи слух о его сумасшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, в котором вставлена верная, определённая идея, правда, — а какая-то горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «нечаянную» встречу с французиком из Бордо, которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил. <...> Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую от ожидания кареты, он подошёл к свиданию Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает её, зачем она его «надеждой завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово — то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и пряталась по углам ребячеством и даже намекала, что «Бог её свёл с Молчалиным».

А он потому только, что так страстно и так низко, Что расточитель нежных слов, Был недостоин вас, — казнит всех, а её бросает в грязь. Сам себя я горжусь моим разрывом, — и на дочь, и на отца, на любовника-шута, на всё, на всех, «на мучителей, толпу предателей, неловких унылых, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. Он всех без пощады ищет «уголок оскорблённому чувству», произносит им приговор. И это всё ему прощает... и это всё ему прощает?

В Софье Павловне есть много искренности. <...>