Составить план статьи И.А. Гончарова "Мильон терзаний" на стр. 249-254

Можно было бы подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умён, а все прочие около него не умны. Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умён. Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом, — это человек не только умный, но и развитый, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остёр!». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль. <...> Чацкий, как видно... готовился серьёзно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», говорит о нём Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал... учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошёлся — не трудно догадаться почему: Служить бы рад, прислуживаться тошно, — намекает он сам. <...> Всякий шаг, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздражённого какой-то ложью в её поступках, которую он и бьётся разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия. <...> Он и в Москву, и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет: ему и теперь досадно, что вместо неё нашёл одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» — задаётся он вопросом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нём «ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», — и мучается её холодностью. <...> Молчалин после сцены в сенях не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдёрнута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. <...> В этом, до сих пор согласном, хоре иные голоса, ещё смелее вчера, смолкнут или раздадутся другие и «за» и «против». Нужен был только взрыв, бой, и он завязался. Битва только разгорелась. <...> упорный и горячий — в один день в одном доме, но последствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашёл «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой — увёз с собой «мильон терзаний», этот терно-

[обрезано] вый венец Чацких — терзаний от всего: от «ума», а ещё более от «оскорблённого чувства». <...> Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, «жизнь свободную». <...> Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в готовой форме, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношеской запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует «службы делу, а не лицам», не смешивает «веселья или дурачества с делом», как Молчалин, — он тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей», зловещих старух, вздорных стариков, отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и проч. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы «разливания в пирах и мотовстве» — явления умственной и нравственной слепоты и растления. Его идеал «свободной жизни» определён: это — свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода — «вперить в науки ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрасным», — свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, — и ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе — от несво-боды. <...> Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей. Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и — всегда жертва. Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются и играют, каждый свою роль, новые лица. Это бал со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие. <...> Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и по старой дружбе в толпе опять идёт к Софье,

надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей своё душевное состояние: Мильон терзаний! — говорит он. Груди от дружеских тисков, Ногам от шарканья, ушам от восклицаний, А пуще голове от всяких пустяков! Душа здесь у меня каким-то горем сжата! — жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере. «Мильон терзаний» и «горе»! — вот что он пожал за всё, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстреливаться общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княжны, графини — пятятся прочь от него, обожжённые крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим. Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», и расстройство обнаружилось в нём так заметно, что около него группируются все гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей. Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе — и наносит удар всем, — но не хватило у него мощи против соединённого врага. Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и подтверждает во мнении гостей распущенный Софьей слух о его сумасшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, — в который вставлена верная, определённая идея, правда, — а какая-то горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «незначащую встречу с французиком из Бордо», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил. <...> Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает её, зачем она его «надеждой завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово — то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам ребячеством и даже намекнула, что «Бог её свёл с Молчалиным».

А он потому только, что ...так страстно и так низко Был расточитель нежных слов, в ярости за собственное своё бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою обман, — казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово. С вами я горжусь моим разрывом, — когда нечего было и разрывать! Наконец, просто доходит до брани, изливая желчь: На дочь, и на отца, И на любовника-глупца, и кипит бешенством на всех, «на мучителей, толпу предателей, не-складных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. И уезжает из Москвы искать «уголок оскорблённому чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор! Если бы у него явилась одна здоровая минута, если бы не жёг его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашёл бы ответа. За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого, сверкавший, как луч света в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики. От грома первая перекрестилась Софья, остававшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног её, всё тою же бессознательною Софьей Павловной, с тою же ложью, в какой её воспитывал отец, в какой он прожил сам, весь её дом и весь круг. Ещё не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что «ночью всё узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!». А нет свидетелей, следовательно, всё шито да крыто, можно забыть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба. <...> Это смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намёка на идеи и убеждения, — путаница понятий, умственная и нравственная слепота — всё это не имеет в ней характера личных пороков, а является как общие черты её круга. В собственной, личной её физиономии прячется в тени что-то своё, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит воспитанию. <...> Но в Софье Павловне, спешим оговориться, т. е. в чувстве её к Молчалину, есть много искренности. <...> Софья удивляется хохоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова вольного! — и так вся ночь проходит!», «Враг дерзости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нём! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация — и куда далеко до безнравственности. <...>

горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова вольного! — и так вся ночь проходит!», «Враг дерзости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нём! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация — и куда далеко до безнравственности. <...> Вглядываясь глубже в характер и обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не Бог, конечно) «свели её» с Молчалиным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на неё глаз, — возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нём вечного раба. Не вина, что из этого выходил будущий «муж-мальчик, муж-слуга — идеал московских мужей!». На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова. Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил её и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против неё нет того безучастного смеха, с каким он расстаётся с прочими лицами. Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достаётся свой «мильон терзаний». Чацкого роль — роль страдательная: она иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие — и в этом их главное страдание, т. е. в безнадёжности успеха.