Сверь числа и знаки с фото.
НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ
Последний день перед Рождеством прошёл. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звёзды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа¹. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрип мороза под сапогом слышался за полверсты. Ещё ни одна толпа парубков² не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкой, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрипучий снег. Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошёл тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле. Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом чёрными смушками³, с дьявольски сплетённою плетью, которую он имеет обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил её, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнёт. Он знает наперечёт, сколько у каждой бабы свинья мечет поросят, и сколько в сундуке лежит полотна, и что именно из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке. Но сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему дело до чужих, у него своя волость. А ведьма между тем поднялась так высоко, что одним только чёрным пятнышком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко, там звёзды, одна за другою, пропадали на небе. Скоро ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре ещё блестели. Вдруг, с противной стороны, показалось другое пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко. Близорукий, хотя бы надел на нос вместо очков колеса с комиссарской брички, и тогда бы не распознал, что это такое. Спереди совершенно немец¹: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая всё, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел ярославский голова, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он не немец и не губернский стряпчий, а просто чёрт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.
Между тем чёрт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдёрнул её назад, как бы
¹ Колядовать у нас называется петь под окнами накануне Рождества песни, которые называются колядками. Тому, кто колядует, всегда кинет в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остаётся дома, колбасу, или хлеб, или медный грош, чем кто богат. Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за бога, и что будто от того пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про Рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому. Замечание нашим читателям. (Прим. Н.В. Гоголя.) ² Парубок — парень. ³ Смушки — бараний мех. ¹ Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или немец; но как же идёт к немцу [обрезано]
обжегшись, пососал пальцы, затопал ногою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и отдёрнул руку. Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый чёрт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чём не бывало, побежал далее.
В Диканьке никто не слышал, как чёрт украл месяц. Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего и с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том всё село; но миряне качали головами и даже подымали его на смех.
Но какая же была причина решиться чёрту на такое беззаконное дело? А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашён дьяком на кутью¹, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравивший самого низкого баса; козак Свербыгуз и ещё кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха², перегонная на шафран водка и много всякого съестного. А между тем его дочка, красавица на всём селе, останется дома, а в дочку, наверное, придёт кузнец, силач и детина хоть куда, который чёрту был противнее проповедей отца Кондрата. В досужее от дел время кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всём околотке. Сам ещё тогда здравствовавший сотник Л...ко вызвал его нарочно в Полтаву выкрасить дощатый забор, около его дома. Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ, были размалёваны кузнецом. Кузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь ещё можно найти в Т... церкви его евангелиста Луку. Но торжеством его искусства была одна картина, намалёванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный чёрт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключённые прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало. В то время, когда живописец трудился над этою картиною и писал её на большой деревянной доске, чёрт всеми силами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на всё, работа была кончена, доска вставлена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры чёрт поклялся мстить кузнецу.
Одна только ночь оставалась ему шататься на белом свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце свою злобу. И для этого решился украсть месяц, в той надежде, что старый Чуб ленив и не лёгок на подъём, а к дьяку идти не близко: дорога шла по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, мимо страшного оврага. Ещё при месячной ночи варенуха и водка, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую темень вряд ли бы удалось кому стащить его с печки и выманить из хаты. А кузнец, который был издавна не в ладах с ним, при нём ни за что не отважится идти к дочке, несмотря на свою силу.
Теперь посмотрим, что делает, оставшись один, красавица. Оксане не минуло ещё и семнадцати лет, как во всём почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про неё. Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было ещё никогда и не будет никогда на селе. Оксана знала и слышала всё, что про неё говорили, и была кокетка, как всякая красавица. Если бы она ходила не в плахте¹ и запаске², а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок. Парубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли мало-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то, что и с ним поступаемо было ничуть не лучше, как с другими.
По выходе отца своего она долго ещё принаряживалась и зевала перед небольшим в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться собою. «Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша? — говорила она, как бы рассеянно, для того только, чтобы об чём-нибудь поболтать с собою. — Лгут люди, я совсем не хороша». Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в детской юности лицо с блестящими чёрными очами и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное. «Разве чёрные брови
¹ Кутья — каша, обычно рисовая, с мёдом, изюмом, которую едят в сочельник. ² Варенуха — варёная водка с пряностями. ¹ Плахта — нижняя одежда женщин из шерстяной клетчатой материи. ² Запаска — род шерстяного передника у женщин.
брови и очи мои, — продолжала красавица, — не выпуская зеркала, — так хороши, что уже равных им нет и на свете? Что тут хорошего в этом вздёрнутом кверху носе? и в щеках? и в губах? Будто хороши мои чёрные брови? Ух! их можно испугаться вечером; они, как длинные змеи, перевились и обвились вокруг моей головы. Я вижу теперь, что я совсем не хороша! — и, отдвигая несколько подалее от себя зеркало, вскрикнула: — Нет, хороша я! Ах, как хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою! Как будет любоваться мною мой муж! Он не вспомнит себя. Он зацелует меня насмерть». — Чудная девка! — прошептал вошедший тихо кузнец, — и хвастовства у неё мало! С час стоит, глядясь в зеркало, и не наглядится, и ещё хвалит себя вслух!
«Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, — продолжала хорошенькая кокетка, — как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным шёлком. А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Всё это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женился самый лучший молодец на свете!» И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону и увидела кузнеца...
Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.
Кузнец и руки опустил.
Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и суровость в нём была видна, и сквозь суровость какая-то издёвка над смутившимся кузнецом, и едва заметная краска досады тонко разливалась по лицу; и всё это так смешалось и так было неизобразимо хорошо, что расцеловать её миллион раз — вот всё, что можно было сделать тогда наилучшего.
— Зачем ты пришёл сюда? — так начала говорить Оксана. — Разве хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг проболтаетесь, когда отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой готов?
— Будет готов, моё сердечко, после праздника будет готов. Если бы ты знала, сколько возни около него: две ночи не выходил я из кузницы; зато ни у одной поповны не будет такой сундучок. Железо на оковку положил такое, какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на работу в Полтаву. А как будет расписан! Хоть весь околоток выходи своими беленькими ножками, не найдёшь такого! По всему полю будут раскиданы красные и синие цветы. Гореть будет, как жар. Не сердись же на меня! Позволь хоть поговорить, хоть поглядеть на тебя!
— Кто ж тебе запрещает, говори и гляди!
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять на голове свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шёлком, и тонкое чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах и отсветилось в очах.
— Позволь и мне сесть возле тебя! — сказал кузнец.
— Садись, — проговорила Оксана, сохраняя в устах и в довольных очах то же самое чувство.
— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! — произнёс ободрённый кузнец и прижал её к себе, в намерении схватить поцелуй; но Оксана отклонила свои щёки, находившиеся уже на неприметном расстоянии от губ кузнеца, и оттолкнула его.
— Чего тебе ещё хочется? Ему когда мёд, так и ложка нужна! Поди прочь, у тебя руки жёстче железа. Да и сам ты пахнешь дымом. Я думаю, меня всю обмарал сажей.
Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним охорашиваться.
«Не любит она меня, — думал про себя, повеся голову, кузнец. — Ей всё игрушки; а я стою перед нею как дурак и очей не свожу с неё. И всё бы стоял перед нею, и век не сводил с неё очей! Чудная девка! чего бы я не дал, чтобы узнать, что у неё на сердце, кого она любит! Но нет, ей и нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью не вижу света; а я её так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить.
— Правда ли, что твоя мать ведьма? — произнесла Оксана и засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри его что-то засмеялось. Смех этот как будто разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувшихся
жилах, и со всем тем досада запала в его душу, что он не в силах расцеловать так приятно засмеявшееся лицо.
— Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и всё, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моём царстве, всё отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
— Видишь, какой ты! Только отец мой не прост. Увидишь, когда он не женится на твоей матери, — проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивчата не приходят... Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.
— Бог с ними, моя красавица!
— Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то пойдут балы. Воображаю, каких наговорят смешных историй!
— Так тебе весело с ними?
— Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно, дивчата с парубками.
«Чего мне больше ждать? — говорил сам с собою кузнец. — Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавленная подковка. Но если ж так, не достанется, по крайней мере, другому посмеяться надо мною. Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу...»
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос: «Отвори!» — прервал его размышления.
— Постой, я сам отворю, — сказал кузнец и вышел в сени, в намерении отломать с досады бока первому попавшемуся человеку. <...>
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучив на голову капелюхи¹, угощал побранками себя, чёрта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка ещё оставалось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
— Стой, кум! мы, кажется, не туда идём, — сказал немного отопедши, Чуб, — я не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты, кум, немного в сторону, не найдёшь ли дороги; а я тем временем поищу здесь. Дёрнет же нечистая сила потаскать нас по такой вьюге! Не забудь закричать, когда найдёшь дорогу. Эк, какую кучу снега напустил в очи сатана!
Дороги, однако ж, не было видно. Кум, отошедши в сторону, бродил в длинных сапогах взад и вперёд и, наконец, набрёл прямо на шинок. Эта находка так его обрадовала, что он позабыл всё, а, отряхнувшись с себя снег, вошёл в сени, нимало не беспокоясь об оставшемся на улице куме. Чубу показалось между тем, что он навидал, что кум не является, решился идти сам. Немного пройдя, увидел он свою хату. Сугробы снега лежали около неё и на крыше. Хлопая намерзнувшими на холоде руками, принялся он стучать в дверь и кричать повелительно своей дочери отворить ему.
— Чего тебе тут нужно? — сурово закричал вышедший кузнец. Чуб, узнавши голос кузнеца, отступил несколько назад. — Э, нет, это не моя хата, — говорил он про себя, — в мою хату не забредёт кузнец».
[Поверив, что он ошибся хатою, Чуб решил навестить Солоху.]
В то время, когда проворный франт с хвостом и козлиною бородою летал из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепившись в печке, растворилась, и месяц, пользуясь этим случаем, вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно поднялся на небо. Всё осветилось. Метели как не было. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсыпался хрустальными звёздами. Мороз как бы потеплел. Толпы парубков и девушек показались с мешками. Песни зазвенели, и под редкою хатою не толпились колядующие.
¹ Капелюхи — шапка с ушками.
Кратко: это начало повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством». Вот связный пересказ по вашим фото — до страницы 71, то есть до момента, когда месяц снова оказывается на небе и начинают колядовать.
В последний день перед Рождеством в Диканьке наступает ясная морозная ночь. Месяц светит над селом, но колядующих ещё нет. Из трубы одной хаты поднимается дым, и на метле в небо взлетает ведьма — Солоха, мать кузнеца Вакулы. Она собирает в рукав звёзды. Вскоре появляется чёрт: спереди он похож на немца с круглым пятачком, а сзади у него длинный хвост и козлиная борода. Ему осталась последняя ночь шататься по белому свету. Чёрт давно зол на Вакулу: кузнец был хорошим художником и написал в церкви картину Страшного суда, где святой Пётр изгоняет чёрта, а грешники его бьют. С тех пор чёрт поклялся мстить. Чтобы помешать Вакуле прийти к Оксане, он крадёт месяц и прячет его в карман: без света старый Чуб, отец Оксаны, не пойдёт в гости к дьяку и останется дома. Правда, волостной писарь, выбравшись из шинка, замечает, что месяц «танцевал» на небе, но селяне ему не верят.
А Оксана, оставшись дома, любуется собой в зеркале. Ей ещё нет семнадцати, но о её красоте говорят во всей Диканьке. Она знает это и кокетничает: хвалит свои брови, глаза, новую сорочку и ленты, представляет, как будет счастлив её будущий муж. В это время входит кузнец Вакула. Он давно влюблён в Оксану, но она встречает его насмешливо: зачем пришёл, не готов ли сундук?
Вакула обещает сделать ей чудесный сундук, украшенный цветами и железом не хуже, чем у сотника. Оксана разрешает ему посидеть рядом, но когда он пытается её поцеловать, отталкивает: у него жёсткие руки и он пахнет дымом. Она снова смотрит в зеркало и любуется собой. Вакула думает, что она его не любит, только играет им, но всё равно не может перестать её любить. Оксана спрашивает, правда ли, что его мать ведьма, и смеётся. Вакула отвечает, что для него она — и мать, и отец, и всё дорогое на свете; если бы царь предложил ему всё царство и золотую кузницу, он попросил бы только Оксану. Оксана поддразнивает его, говорит, что отец не прост и вряд ли женится на его матери, и жалуется, что девчата не идут колядовать — с ними придут парубки, будет веселье. Вакула спрашивает, веселее ли ей с другими, и она отвечает, что да. Тогда он решает не дать другому посмеяться над ним и хочет узнать, кто ей нравится.
В дверь стучат. Вакула идёт открывать, готовый с досады отломать кому-нибудь бока. Оказывается, это Чуб. Он с кумом отправился к дьяку, но поднялась метель, и они сбились с дороги. Кум дошёл до шинка и остался там, а Чуб побрёл один. Увидев свою хату, он стучит, но слышит голос кузнеца и решает, что ошибся: в его хату кузнец не забредёт. Тогда Чуб идёт к Солохе. Тем временем чёрт летает через трубу с ладункой, в которой спрятан месяц; ладунка зацепляется за печку, открывается, и месяц вылетает на небо. Всё озаряется, метель прекращается, снег блестит, и на улице появляются толпы колядующих.
Как удержать пересказ у доски
- Чёрт мстит Вакуле и крадёт месяц.
- Из-за темноты Чуб не идёт к дьяку, а Вакула приходит к Оксане.
- Оксана кокетничает, требует сундук и насмехается над Вакулой.
- Вакула объясняется в любви; Оксана дразнит его, слышен стук.
- Чуб ошибается домом и уходит к Солохе; месяц вылетает, начинаются колядки.