Автор: искусство видеть мир Летописный текст, который мы только что пересказали, линеен. Летописец последовательно повествует о походе, поражении и побеге Игоря. Даже внешняя…

Автор: искусство видеть мир Летописный текст, который мы только что пересказали, линеен. Летописец последовательно повествует о походе, поражении и побеге Игоря. Даже внешняя композиция «Слова о полку Игореве» сложнее. Рассказ о герое предваряется вступлением и перемежается эпизодами, связанными с другими персонажами. Композиционно «Слово» состоит из пяти разных по объёму блоков-фрагментов: вступление - поход и поражение Игоря - золотое слово Святослава с историческими отступлениями и увещеваниями - плач Ярославны - побег и возвращение Игоря. Однако внутри этой схемы возникает сложная микрокомпозиция. Многочисленные переклички, языковые и тематические повторы, отступления и размышления образуют созданную на документальной основе плотную художественную ткань. Летописный памятник в великое «Слово» превращает Автор. «Он, действительно, заполняет собою все произведение от начала до конца, - замечает И. П. Ерёмин. - Голос его отчётливо слышен везде: в каждом эпизоде, едва ли не в каждой фразе. Именно он, автор, вносит в "Слово" и ту лирическую стихию и тот горячий общественно-политический пафос, которые так характерны для этого произведения» («"Слово о полку Игореве" как памятник политического красноречия Киевской Руси», 1944). «Слово» начинается со вступления, где автор противопоставляет свою манеру рассказа манере легендарного Бояна, «соловья старого времени» (уже эта характеристика певца - замечательная метафора). Автор воспроизводит стиль Бояна: «Так бы пелась тогда песнь Игорю, того внуку: "Не буря соколов занесла через поля широкие - стаи галок несутся к Дону Великому". Или так бы запел ты, вещий Боян, внук Велеса: "Кони ржут за Сулой - звенит слава в Киеве. Трубы трубят в Новегороде, стоят стяги в Путивле"»1. Образы Бояна гиперболичны, метафоричны и антропоморфны. Отрицательное сравнение первого зачина включает дела человеческие в мир природы. Антитезы второго показывают как масштаб Русской земли (Киев - центр Древнерусского государства, река Сула - приток Днепра, граница между русскими и половецкими землями), так и её внутреннее (или ощущаемое поэтом) единство: происходящее в одном конце Руси сразу же отзывается в другом. Кроме того, второй зачин строится на важном для «Слова» тропе: метонимии. Звон труб и поднятые стяги (знамена) - сигнал к началу похода, который одновременно подаётся и для Игоря, и для его сына Владимира. Автор «Слова» утверждает, что он начинает свою песнь «по бы- лям нашего времени, а не по замышлению Бояна». Однако его стиль не только противостоит Бояну, но и наследует ему. Масштабность изображения, антропоморфизм, метонимич- ность, отрицательные сравнения -- поэтические принципы всего текста «Слова», а не одних «Бояновых» фрагментов. Характерно, что последнюю метонимию-антитезу (трубы - стяги) переводчики то включают в Боянову песнь, то приписывают уже самому автору «Слова» (рукопись «Слова», как мы помним, не имела разделения на слова и предложения и тем более знаков прямой речи). Мы ничего не знаем об авторе как о человеке, но исследования «Слова», длящиеся уже более двух веков, позволили многое узнать об авторе-художнике. Прежде всего, для него характерно органичное сочетание письменной, книжной культуры и культуры устной, бытовой, фольклорной. Он, вероятно, знаком с «Повестью временных лет» и другими письменными памятниками. Он хорошо ориентируется в русской истории и географии: в «Слове» достаточно подробно представлены более десятка князей и перечислены многие русские города, реки, местности. Он широко использует риторические вопросы, обращения, восклицания, сложные синтаксические фигуры с многочисленными инверсиями и повторами, свойственные книжной культуре его времени. «Ты, храбрый Рюрик, и Давыд! Не ваши ли воины злачёными шлемами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, словно туры, раненные саблями калёными, на поле неведомом? Вступите же, господа, в золотое стремя за обиду нашего времени, за землю Русскую, за раны Игоря, храброго Святославича!» в мир природы. Антитезы второго показывают как масштаб Русской земли (Киев - центр Древнерусского государства, река Сула - приток Днепра, граница между русскими и половецкими землями), так и её внутреннее (или ощущаемое поэтом) единство: происходящее в одном конце Руси сразу же отзывается в другом. Кроме того, второй зачин строится на важном для «Слова» тропе: метонимии. Звон труб и поднятые стяги (знамена) - сигнал к началу похода, который одновременно подаётся и для Игоря, и для его сына Владимира. Автор «Слова» утверждает, что он начинает свою песнь «по бы- лям нашего времени, а не по замышлению Бояна». Однако его стиль не только противостоит Бояну, но и наследует ему. Масштабность изображения, антропоморфизм, метонимич- ность, отрицательные сравнения -- поэтические принципы всего текста «Слова», а не одних «Бояновых» фрагментов. Характерно, что последнюю метонимию-антитезу (трубы - стяги) переводчики то включают в Боянову песнь, то приписывают уже самому автору «Слова» (рукопись «Слова», как мы помним, не имела разделения на слова и предложения и тем более знаков прямой речи). Мы ничего не знаем об авторе как о человеке, но исследования «Слова», длящиеся уже более двух веков, позволили многое узнать об авторе-художнике. Прежде всего, для него характерно органичное сочетание письменной, книжной культуры и культуры устной, бытовой, фольклорной. Он, вероятно, знаком с «Повестью временных лет» и другими письменными памятниками. Он хорошо ориентируется в русской истории и географии: в «Слове» достаточно подробно представлены более десятка князей и перечислены многие русские города, реки, местности. Он широко использует риторические вопросы, обращения, восклицания, сложные синтаксические фигуры с многочисленными инверсиями и повторами, свойственные книжной культуре его времени. «Ты, храбрый Рюрик, и Давыд! Не ваши ли воины злачёными шлемами в крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, словно туры, раненные саблями калёными, на поле неведомом? Вступите же, господа, в золотое стремя за обиду нашего времени, за землю Русскую, за раны Игоря, храброго Святославича!» Вместе с тем автор - человек практического знания, глубоко погружённый в быт, знаток народных примет, предсказаний, поверий. Предметная основа «Слова», источник большинства его тропов находится в двух близких областях, двух главных мужских занятиях эпохи: войне и соколиной охоте. «Яр Тур Всеволод! Бьёшься ты в первых рядах, прыщешь на воинов стрелами, гремишь по шлемам мечами харалужными1. Куда, Тур, поскачешь, своим золотым шлемом посвечивая, - там лежат проклятые головы половецкие. Расщеплены шлемы аварские твоими саблями калёными». «И сказали бояре князю: "Уже, князь, тоска ум полонила. Вот слетели два сокола с отцовского золотого престола добыть города Тмуторокани или хотя бы испить шлемом Дона. Уже соколам крылья подрезали саблями поганых, а самих опутали в путы железные"». «Говорит Гзак Кончаку: "Если сокол к гнезду летит - расстреляем соко- лёнка своими злачёными стрелами". Говорит Кончак Гзе: "Если сокол к гнезду летит, то опутаем мы соколёнка красной девицей"». Автор «Слова» - книжник и воин. Благодаря такому сочетанию «Слово» оказывается уникальным жанром. В нём соединяются традиции письменных жанров - ораторского слова, воинской повести и фольклорных жанров - славы и плача (имеется в виду не только плач Ярославны, но и плач самого автора, плач Русской земли по погибшим). Собственное произведение автор определяет по-разному, сохраняя, однако, фольклорно-литературную двуплановость: «Слово» называется то трудной повестью, то песнью. Не менее важно и другое сочетание. Автор - христианин, но он связан и с более древним, мифологическим восприятием мира. Он называет язычников-половцев погаными, утверждает, что бегущему из плена Игорю указывал путь Бог, упоминает о поездке князя к киевскому храму Богородицы Пирогощей, оканчивает «Слово» традиционным «Аминь». Но одновременно он вспоминает и славянских языческих божеств (Дива, Даждь-Бога, Стрибога), а главное, совершенно по-особому воспринимает природу. Природа в «Слове» - не пейзаж, а действующее лицо. Она сопровождает Игоря на его пути, к ней обращается Ярославна. Звери, птицы, растения, небесные светила, стихии активно участвуют в действии: предостерегают князя, печалятся, радуются вместе с героями, сочувствуют им или предвкушают их несчастья. Князь не внял идущему от природы предостережению, всё-таки продолжил поход после солнечного затмения, и она знает о том, что произойдёт, ещё до самого сражения. «Игорь к Дону войско ведёт. Уже бёды его подстерегают птицы по дубра- вам, волки грозу накликают по яругам1, орлы клёктом зверей на кости зовут, лисицы брешут на червлёные щиты». У половцев тоже есть свои природные покровители. «Вот ветры, внуки Стрибога, веют с моря стрелами на храбрые полки Игоря. Земля гудит, реки мутно текут, пыль поля покрывает, стяги говорят: половцы идут от Дона и от моря и со всех сторон русские полки обступили». Начинается битва - одно сражение в «поле неведомом», но земля впитывает кровь, и горе распространяется по всей Руси. «С раннего утра до вечера, с вечера до рассвета летят стрелы калёные, гремят сабли о шлемы, трещат копья булатные в поле неведомом среди земли Половецкой. Черна земля под копытами, костьми была посеяна, а кровью полита; горем взошли они по Русской земле!» Игорь пленён, и всё вокруг откликается на его драму: «Никнет трава от жалости, а дерево с тоской к земле приклонилось». Игорь бежит из плена, за ним начинается погоня - и ему помогает не только Бог, но и природа. «То не сороки застрекотали - по следу Игоря рыщут Гзак с Кончаком. Тогда вороны не каркали, галки примолкли, сороки не стрекотали, только полозы2 ползали. Дятлы стуком путь к реке указывают, соловьи весёлыми песнями рассвет предвещают». Наконец, возвращение князя на родину снова связывается с образом солнца, которое теперь не предсказывает беду, а радуется победе. «Солнце светится на небе - Игорь-князь в Русской земле». Большинство таких описаний строится на метафорах, в некоторых случаях на развертывании и материализации метафоры (тоска течёт, как вода, и разливается по Русской земле; поле засевается костями, поливается кровью и даёт всходы в виде горя). Однако отдельные сюжетные эпизоды (разговор Игоря с Донцом, обращение Ярославны к ветру, Днепру и солнцу) свидетельствуют, что автор «Слова» ещё не расстался с мифологическим мышлением, с представлением о том, что природные стихии имеют душу, вступают с человеком в тесные отношения, определяют его судьбу. «Кликнул, стукнула земля, зашумела трава, задвигались вежи половецкие. A Игорь-князь скакнул горностаем в тростники, белым гоголем - на воду, вспрыгнул на борзого коня, соскочил с него босым волком, и помчался по лугу Донца, и полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей к завтраку, и кобеду, и к ужину. Когда Игорь соколом полетел, то Овлур волком побежал, отряхая студёную росу: загнали они своих борзых коней». Побег Игоря и погоня за ним в исторической реальности происходили на лошадях. Они мимоходом упоминаются и автором «Слова». Но описание превращений Игоря и его противника так убедительно в своей динамике, что в них можно поверить. История побега представлена как состязание персонажей-оборотней: Игорь мгновенно меняет несколько обличий (горностай - гоголь - волк - наконец, сокол), Гзак проигрывает ему, оставаясь только волком. С волками сравниваются и другие персонажи: сам Боян, воины-куряне, князь Всеслав. Особого внимания заслуживает язык, стиль «Слова». Словарь этого небольшого текста очень богат. В нём есть слова, которые отсутствуют во всех других древнерусских памятниках («шереширы», «Див», «харалужный» и др.). Но главное, конечно, не в самом словаре, а в умении им пользоваться. Автор купается в речевой стихии, как рыба в воде. Как уже говорилось, он свободно соединяет книжную и разговорную речь, использует различные риторические приёмы и тропы, обращается к фольклорной образности и создаёт на её основе собственные оригинальные образцы. Для «Слова» характерны обычные в былинах и песнях постоянные эпитеты: серый волк, сизый орёл, чёрный ворон, храбрая дружина, борзый конь, широкое поле. В то же время автор может найти эпитет очень оригинальный, даже загадочный, вызывающий многолетние споры. Как неожиданны и красивы рядом с привычными чёрными тучами синии молнии! А ведь в «Слове» есть ещё и синее вино, и синя мгла. А что такое мысленное древо, по которому скачет соловей Боян? Аллитерации «Слова» исследователи называют роскошными: «Се въ три, Стрибожи внуци, въют», «сабли изъострени, сами скачють, акы сърыи влъци», «Святъславъ изрони злато слово слезами смъшено». Столь же примечательны в «Слове» ассонансы: «Дремлеть в поль Ольгово хороброе гнъздо. Далече залетьло! Не было онъ обидъ порождено ни соколу, ни кречету, ни тебъ, чръныи воронъ, поганый По- ловчине!». Автор «Слова» выстраивает целую лестницу повторов и перекличек: фонетических, лексических, синтаксических, сюжетных. Подобная повторяемость, пронизанная и подкреплённая всеобъемлющим авторским присутствием, экспрессивными оценками, создаёт лиризм «Слова». Он настолько универсален, что трудную повесть, славу и плач пытаются представить ещё и поэмой, найти в тексте особый ритм. В переводах, даже прозаических, «Слово» часто делят на условные стихи и строфы. Может быть, наиболее близки чистой лирике, причем лучшим её образцам, возникшим через столетия, не сложные построения, оригинальные метафоры, роскошные аллитерации, а самые простые слова, лирические вздохи, законченные «стихотворения», состоящие из одной-двух коротких фраз. «О Русская земля! Ты уже за холмом!» (В древнерусском оригинале это восклицание звучит ещё лучше: «О Руская земле! Уже за шело- мянемъ еси!» Шеломянь напоминает о шлеме; уходя в поход, воины оставляют Русскую землю за шлемами, за спиной.) «Дремлет в поле Олегово храброе гнездо. Далеко залетело!» (Древнерусский вариант: «Дремлетъ в поль Ольгово хороброе гнъздо. Далече залетъло!») «Что шумит, что звенит вдалеке рано перед зорями?» (Снова сравним, насколько лиричнее и ритмичнее выглядит древнерусский вариант: «Что ми шумить, что ми звенить далече рано предъ зорями?») Автор «Слова о полку Игореве» демонстрирует замечательное искусство видеть мир. Он использует огромный контекст русской литературы и фольклора, разные памятники и приёмы, но всё равно остаётся оригинальным. Но, конечно, «Слово о полку Игореве» - не искусство для словесного искусства. Своеобразие авторского видения вырастает из художественной концепции, оригинального замысла «Слова». НАПИШИ ОЧЕНЬ КРАТКИЙ ОБРАЗ АВТОРА ИСХОДЯ ТОЛЬКО ИЗ ЭТОГО ТЕКСТА. ОЧЕНЬ КРАТКО